— Венечка, ты так пел, кажется?
— А я, что ли, помню, — шмыгнул носом Венька, — это ты про своего Риголетто все помнишь, когда перед зеркалом про него кричишь, прежде чем побриться.
— Венечка, — вкрадчиво продолжал Александр Сергеевич, пропустив мимо ушей его грубость. Он сделал было попытку погладить сына по волосам, но Венька отстранился. — Венечка, может быть, ты присутствуешь сейчас при исторической минуте…
— Какой еще? — почесывая коленкой коленку, осведомился сын.
— Венечка, — продолжал отец, — я сейчас возьму камертон, и мы с тобой проведем следующий опыт. Всякий раз ты будешь стараться без слов петь, так, чтобы звучание твоего голоса сливалось со звучанием камертона. Ты понял, сынок?
— Понял, пап, — подтвердил Венька, которому хотелось, чтобы вся эта затеянная отцом процедура завершилась как можно скорее, потому что перед его глазами так и маячил припорошенный песком берег Аксая и баркас с бабайками, от которого так пронзительно пахло недавно застывшей смолой, что голова могла закружиться.
Александр Сергеевич ударил камертоном о брусок и дал знак сыну.
— А-а! — заревел как бык Венька. Отец мрачно вздохнул.
— Да нет, — страдальчески покривился он, — я тебя прошу, Венечка, пой вместе с камертоном. Так, чтобы ваши голоса сливались. Словно ты ему подпеваешь. Понял?
— Ага, — кивнул Венька.
В маленьком кабинете снова пропел камертон.
— Ну давай, Венечка, — прошептал поощрительно отец, — смелее, смелее.
— А-а-а-а! — рявкнул изо всех сил мальчишка.
На лице Александра Сергеевича отразилось разочарование и горькая обида, рожденная несбывшейся надеждой, и даже ярость.
— Пошел вон, болван! — закричал он внезапно. — Из тебя не только Карузо или Собинова, но даже Александра Сергеевича Якушева не получится. Убирайся из кабинета!..
— И на речку можно? — как ни в чем не бывало осведомился сын.
— Хоть к черту, только долой с моих глаз! — крикнул отец.
— Спасибо, пап! — засмеялся Венька и, выбежав в коридор, оглушительно закричал:
— Гришатка, пошли! Отец разрешил нам на речку. Ура!
С тех пор как Венька посчитался с Олегом и в драке расквасил ему нос, Аксайская улица снисходительно приняла его. Он теперь безбоязненно выбегал на бугор, свободно здоровался с соседскими мальчишками, знал их по именам и прозвищам и даже по фамилиям, которые были в значительно меньшем ходу по сравнению с кличками. Олег теперь всегда держался от него на почтительном расстоянии и здоровался с явным уважением. Рыжий сиплоголосый Жорка Смешливый, разглаживая медно-огненные вихры, одобрительно заметил:
— Мы тут у себя на Аксайской вразмашку деремся, а ты ему тычком сопатку разбил. Здорово ударил. А со мною не хочешь стукнуться?
Жорка был на полголовы выше, и Венька, поглядев на него, отрицательно покачал головой:
— Не… ты меня собьешь.
— Верно. Собью, — равнодушно согласился Жорка. — Я же тебя на три года старше. Давай на одну правшу стукнемся.
— Не, — запротестовал Венька. — Зачем же нам драться, если ты меня с братом на спасательную звал, на баркасе обещал покатать?
— И покатаю, если отец не раздумает, — польщенно согласился Жорка. — У меня знаешь какой отец? Утром одно, в обед другое, вечером третье. А матом как он ругается!.. Твой отец матом ругается?
— Не, — замотал головою Венька.
Жорка неодобрительно вздохнул.
— Понятное дело. Интеллигенция.
В эту минуту к ним подошел Гришатка в старых брюках с заплатанными коленками и в серой сатиновой косоворотке. Жорка критически его оглядел, подумав про себя: «А ведь этот и меня может вздуть, если захочет. С ним надо ладить».