И еще три раза палил в редеющую ночь из берданки Александр Сергеевич, пока шагавший на свою утреннюю смену на завод Фаслера Ваня Дронов не окликнул:
— Эй, Архимед! Ну чего всю Аксайскую перебаламутил? Кто сказал, что воры лезут? Это же ветер!
Много чудачеств водилось за Александром Сергеевичем, и все-таки Гришатка и Веня горячо любили отца и про себя считали, что другого у них и быть не могло. Несмотря на свою вспыльчивость и ворчливость, был он удивительно добрым человеком, умевшим прощать ошибки и слабости другим, а иногда и над самим собою мог посмеяться в минуты откровения.
А какими удивительными были у них в доме долгие зимние вечера, когда ветер свирепо бился о надежно закрытые ставни, выл в трубе, а в комнате, служившей им в холода кухней, распространялось блаженное тепло от докрасна раскаленной плиты и в пузатом стекле керосиновой лампы мирно подрагивал желтый язычок огня. Близоруко склонившись над раскрытой книгой, отец читал «Тараса Бульбу». Голос его то гремел, то становился мягким или печальным вовсе. Венькина голова с постепенно темнеющими локонами покоилась на сомкнутых кулачках, а Гришатка сидел у отцовых ног, делая вид, что дремлет, потому что знал хорошо, что вот-вот дойдет очередь до самой тяжелой сцены.
— «Оглянулся Андрий: пред ним Тарас! Затрясся он всем телом и вдруг стал бледен…»
Голос Александра Сергеевича становился глухим и тихим для того, чтобы взорваться минутой спустя и сразу подняться на небывалую высоту:
— «Ну, что ж теперь мы будем делать? — сказал Тарас, смотря прямо ему в очи.
Но ничего не знал на то сказать Андрий и стоял, утупивши в землю очи.
— Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?
Андрий был безответен.
— Так продать? продать веру? продать своих? Стой же, слезай с коня!»
В эту минуту Венька бросался в детскую со слезами на глазах и головой падал в подушку, затыкая одновременно пальцами уши, чтобы уже не слышать, как убьет Тарас Бульба неверного своего сына.
— Саша! — недовольно кричала из другой комнаты Надежда Яковлевна. — Зачем ты читаешь ему это на ночь! Он же спать теперь не будет.
Александр Сергеевич откладывал книгу в сторону, подходил к сыну и гладил его по голове, утешая:
— Ну чего ты, дурашка. Неужели тебе жалко Андрия?
— Жалко, — всхлипывал Венька.
— Так ведь он же предатель!
— Ну и что же! А зачем его этот злой Тарас Бульба убивает? Он бы его мог попугать, и Андрий бы исправился.
— А ты как думаешь, Гриша? — тихо обращался отец к старшему сыну.
Тот улыбался и скреб затылок.
— А я думаю, Тарас Бульба молодец. Правильно он в Андрея пальнул.
— Вот видишь, и Гриша, как Гоголь, считает.
— А он тоже, как и Тарас Бульба, злой, — тянул из-под подушки Венька.
— Это почему же? — допытывался отец.
— Потому что он стрекоз ловит и крылья им обрывает.
— А ты?
— А я нет. Я их ловлю и выпускаю. Александр Сергеевич рассмеялся.
— Ну ладно. Вставай, идем дальше читать Гоголя.
— А ты про страшное не будешь? — не без опаски спрашивал Венька, который до смерти боялся Гоголя и любил его бесконечно. Боялся, когда отец читал про философа Хому Брута, потому что всю ночь напролет потом снился страшный Вий с железными веками. Но еще больше боялся картинки, на которой рыцарь, закованный в латы, бросал в пропасть свирепого колдуна, загубившего много человеческих жизней, а из пропасти скелеты поднимали вверх костлявые руки, чтобы разорвать его в клочья.
— Не буду про страшное, — успокаивал отец, — я вам, хлопцы мои, знаете про что? Про то, как геройский дед с ведьмами в карты резался. Идет?