— Идет, — соглашался приободрившийся Венька, и чтение продолжалось.
А когда ребятишки засыпали, родители долго сидели над ними, и Александр Сергеевич, имевший большое расположение пофилософствовать, обняв за плечи супругу, тихо и медленно говорил:
— Видишь, как важно посапывают? Гришатка в одну сторону отвернулся, Веня в другую. А пройдет лет двадцать, и что-то с ними станется? Как интересно было бы узнать это. Что знает о себе человек? Ни один великий провидец не в состоянии предсказать, кем человек будет, какие добрые подвиги совершит, какие неудачи на своем жизненном пути потерпит. Человек ничего этого не знает.
— Откуда ты это все взял? — тихо сказала Надежда Яковлевна. — Может быть, они оба прославятся и не будет никаких неудач на их жизненном пути.
Александр Сергеевич подавленно вздохнул:
— Слава — это тележка, в которую надо только попасть, а дальше она сама тебя повезет.
— Да, но сначала необходимо все-таки попасть, чтобы она везла.
— Моя тележка уже давно ушла, — грустно заметил Александр Сергеевич. — И я из нее выпал…
Надежда Яковлевна нежно погладила его руку.
— Ты в этом не виноват, Саша, ты бы в ней удержался, если бы не астма. А с астмой какой же ты оперный певец.
— Да-да, — грустно вздохнул Александр Сергеевич. — А ведь бывали времена, когда со шпагой на поясе в костюме рыцаря и в сапожках с серебряными шпорами игривым шагом выходил на сцену, и только рампа отделяла меня от притихшего зала. А как жутко было в него заглянуть!.. Море голов… И только от тебя, исполнителя, зависит, как оно заволнуется и зашумит. Разразится ли аплодисментами, в случае успеха, ограничится ли сдержанным шумом или ответит возмущенным ропотом, если ты «пустишь петуха», как это принято говорить. О, Наденька, — горестно вздыхал Александр Сергеевич, — разве можно это забыть тому, кто хотя бы раз почувствовал, как радостен нектар успеха и как горек вкус поражения… А мое поражение — это возвращение в межевой институт, фуражка землемера, которую в революцию иные поборники свободы принимали чуть ли не за белогвардейскую, поездки но станицам, рейка и теодолит в желтом ящике, стоящие теперь в кабинете.
— И я в том числе? — усмехнулась жена.
— Нет, что ты! — пылко воскликнул он. — Ты только ослабила горечь поражения. Да и геодезия с математикой стали теперь моими родными сестрами. Но не убита еще одна мечта.
— Какая же, Саша?
— Сейчас не скажу. Потерпи немножко, Наденька, сама станешь свидетельницей.
И однажды, когда весеннее тепло уже совсем прочно завладело миром и над окраиной, утверждая смену времен года, с утра до вечера плавало щедрое солнце, отец вышел во двор, где, словно котята, баловались братья, и, критически оглядев Веньку, чуть хрипловатым от неровного дыхания голосом, лишь к нему одному обращаясь, сказал:
— Ты мне нужен, Вениамин. Умой получше физиономию, надень чистую рубашку и приходи к нам с мамой в кабинет.
— Пап, — разочарованно вздохнул Венька, — а мы с Гришей на Аксай собрались. Там отец Жорки Смешливого баркас просмоленный на воду спускать будет. Покатать нас обещал…
— Погоди, не убежит твой баркас, — отрезал Александр Сергеевич. — Делай то, что я сказал.
Венька подавленно вздохнул и, когда отец ушел, посмотрел на старшего брата.
— Гришатка, ты не знаешь, чего он ко мне прилип?
Тот пожал плечами:
— Откуда же?
Когда Венька, наскоро протерев водой из умывальника лицо, облачившись в глаженую белую рубашку и еще не разношенные сандалии, переступил порог отцовского кабинета, он немало удивился тому, что увидел. Все было обычным: солнце сквозь приоткрытую форточку скользило по зеленым, желтым и красным коленкоровым корешкам на полках книжного шкафа, в углу, прислоненная к печи, стояла берданка, в дальнем углу на полу желтел коробок с теодолитом. И только отец с матерью были какие-то необычные. Он — в темно-синем суконном сюртуке, в каком лишь в самые парадные дни уходил на службу, мать — в своем лучшем шерстяном платье, украшенном сверкающей золотом брошью, старательно причесанная, с торжественной улыбкой на тонких губах. Венька остановился и бесцеремонно доложил с порога:
— Ты звал? Вот я и пришел. Только скорее давай, чтобы на Аксайку успеть к спуску баркаса.
Никак не реагируя на его появление, отец сказал, обращаясь к одной лишь матери:
— Вот видишь, Наденька, оказывается, этот балбес в состоянии повиноваться родителям. Помнишь, я говорил тебе, что еще не убита во мне одна мечта, связанная с прошлым… с оперой.
— Помню, Саша, — подтвердила мать.
— Я всегда думал о том, что в закономерностях природы наследственность и повторяемость должны стоять на первом месте. Некоторые марксистские теоретики протестуют против этого. Однако настанет время, когда и они согласятся. Не могу же я уйти из жизни, не передав кому-то из детей либо моих математических, либо музыкальных способностей. И вот настал день, когда я хочу провести первый экзамен. Вчера я шел к дому, а наш Венечка копал под маслиной ямку и очень тихо, но в такой правильной тональности пел песню о жуке-водолюбе, которого выкинули на берег, но он не погиб, а снова нашел дорогу к воде. Я даже слова готов в памяти восстановить. — И Александр Сергеевич мягким, чистым тенором напел:
Отец умиленно протянул к мальчику руки: