Но смеяться они раздумали.
Верней, голем раздражения опять заворочался и решил, что смеяться — глупо.
Предчувствия их не обманули. За первым же поворотом из стены выскочил черт. Кровавая подсветка должна была добавить инфернальности исчадию ада, но он и она лишь страдальчески скривились. Кудлатый мех на морде (небось из старой шапки сделали!), тусклые светодиоды в «глазах», пластмассовые рожки с пузырями краски. Убожество.
— Левый рог обломан. Ничего у нас не умеют.
— А починить лень…
Черт обиженно заскрипел механизмом и, осознав собственную никчемность, убрался в нишу.
После черта долго не было, простите за каламбур, ни черта. Видимо, предполагалось, что ожидание притаившихся кошмаров пощекочет гостям нервы и выбросит в кровь порцию адреналина. Вместо адреналина им и ею овладела скука. И тут на них с потолка свалился ангел. Закачался над головами, шелестя крыльями и сияя электронимбом. Качались полуощипанные, траченые молью крылья. Сыпался куриный пух. Белоснежные одежды смахивали на балахон, украденный у зазевавшегося ку-клукс-клановца. Из стоптанных сандалий сиротливо торчали босые пальцы манекена. Лицо у ангела каменело тупым равнодушием. Мол, давно здесь висим…
— «Horror» местного разлива! — презрительно фыркнула она.
«С каких это пор ангелы числятся по ведомству ужасов?» — подумал он.
Через несколько шагов они уперлись в обшарпанную дверь. К двери была косо приколочена эмалированная табличка, явно приватизированная с трансформаторной будки: на ней скалился пробитый молнией череп. Он решительно толкнул дверь, и они оказались… снова в парке. С обратной стороны дурацкого аттракциона.
Всё?!
Двое в растерянности переглянулись. В груди закипала детская обида: и тут обманули!
— Ну, знаешь! Это просто надувательство! Надо пойти, потребовать назад деньги. Хотя бы половину.
— Неудобно…
— Тебе всегда неудобно! И прибавки к окладу попросить неудобно, и Таисью Ефимовну осадить, и папочке своему возразить…
— Между прочим, это ты предложила сюда зайти!
— У тебя всегда я виновата! На себя посмотри!..
Они быстро шли прочь из парка, отрывисто переругиваясь по дороге.
Каждый мрачно глядел себе под ноги.
Он и она дулись друг на друга еще два дня. Потом помирились; верней, все пошло, как обычно. Жизнь вернулась в накатанную колею, из которой, по большому счету, никуда и не выбиралась. Время от времени они снова ссорились. Скандалы возникали по пустячным поводам, но тлели долго, неделями, а то и месяцами. Оба старательно припоминали былые обиды, ерунда разрасталась до несмываемых оскорблений, сотрясающих основы внутреннего мира оскорбленного.
Впрочем, до рукоприкладства и битья посуды дело не доходило.
Однажды на корпоративной вечеринке он хватил лишнего и развязно заявил шефу: «Вы не умеете завязывать галстуки, старина! На вас галстук висит, как удавка. Да и этот костюм… костюм надо уметь носить! Это целое искусство. Наняли бы какого-нибудь стилиста, что ли?» — он плохо помнил, что еще наплел шефу. Но на следующий день выяснил, что фирма более в его услугах не нуждается. «Ну и ладно! — думал он, получая расчет. — Я бы и сам ушел. Работать под началом лоховатого самодура? Увольте-с!»
Вот, значит, и уволили.
Хотя дома он гордо заявил, что ушел сам.
Естественно, она устроила ему скандал. Благо, повод имелся роскошный. «Куда ты теперь пойдешь?! — кричала она, комкая в руках посудное полотенце. — Кому ты нужен?! Там у тебя была перспектива, мог стать начальником отдела, а теперь что? Все с нуля… Что? Лох и самодур? Он — лох? Да ты сам лох последний! Фирма расширяется, от заказов отбоя нет, вот тебе и «лох»! Ты всегда был неудачником! Мямлей и неудачником!»
Он не выдержал, взорвался в ответ. Впервые назвал жену шлюхой, хотя вроде бы никаких оснований к тому не было. Просто слово на язык подвернулось.
Весной подали на развод.
Разошлись они на удивление мирно, даже при разделе имущества особых ссор не возникло. На какой-то миг обоим подумалось: а может?… Нет. Не может и не хочет.
Мосты сожжены.
Новая квартира, полученная в итоге сложного размена, его раздражала. Тесная, пыльная, с низкими угрюмыми потолками. Паутина трещин по старой штукатурке. Рассохшаяся столярка дышит на ладан, ржавые переплетения труб в сортире — словно кишки чугунного монстра вывалились наружу.