Другим воплощением Порядка является Воланд, довольно прозрачно отождествляемый с дьяволом, который в классической европейской трактовке должен считаться силой Хаоса. Однако в отличие от европейского дьявола Воланд не противостоит добру — он лишь карает зло; но даже сочувствуя Мастеру, он не в состоянии осчастливить его, хотя и ограждает от беды. Хаос же у Булгакова олицетворяет творчество, дух которого воплощен в Мастере и молодом поэте Иване Бездомном. Символично, что беседа Мастера с Иваном происходит не где-нибудь, а в психиатрической больнице — воплощении Хаоса. Таким образом, Булгаков завершил сотворение канона, в корне противоречащего основам западной фэнтези.
В послевоенной советской литературе городская сказка расцвела лишь с первой половины 1960-х годов, и немалую роль в возвращении этой эстетики сыграла повесть братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу». Но наиболее ярким примером означенного жанра стало творчество поэта и превосходного фантаста Вадима Шефнера. Его повести и рассказы «Счастливый неудачник», «Запоздалый стрелок», «Скромный гений», «Круглая тайна», «Человек с пятью «не», появлявшиеся с начала 1960-х годов сначала в периодике, а потом в авторских сборниках, населены нашими соседями — восторженными чудаками и счастливыми неудачниками, воспринимающими окружающую реальность в совершенно фантастическом свете. Герои Шефнера совершенно не удивляются никаким чудесным событиям, какие бы странности вокруг них ни происходили. Вопреки господствовавшим в 60-е годы рационализму и позитивизму писатель не считал нужным придумывать наукообразные объяснения своим чудесам, а если они в его текстах и появлялись, то выглядели откровенной пародией.
Шефнер оказался далеко не одинок. В 70-е годы появилось несколько повестей Юрия Нагибина, определенных автором как «современные сказки» — в частности, повести «Чужое сердце» и «Пик удачи». Как ни странно, профессиональные фантасты в это время обращались к городской сказке куда реже авторов большой литературы. Впрочем, отголоски ее эстетики можно встретить в рассказах и повестях Кира Булычева, где чудесные события, произошедшие с обыкновенными людьми, не мотивируются никакой наукой («Можно попросить Нину?», «Умение кидать мяч», многие произведения из «Гуслярского цикла»), а также в ряде работ Виктора Колупаева, новеллах Владимира Григорьева, отдельных рассказах Дмитрия Биленкина или Севера Гансовского.
Одним из немногих советских фантастов, в творчестве которого городская фэнтези заняла значительное место, стал Владислав Крапивин, широко использовавший в своих книгах сочетание пионерской романтики со средневековой эстетикой, шпагами и волшебством. Но действие большинства его фантастических произведений происходит не на пространстве эпических миров, а в замкнутых рамках города — пусть и не современного мегаполиса, а провинциального городка или средневеково-европейского «бурга». Характерно, что в самом значительном произведении Крапивина — романе «Голубятня на желтой поляне» — герои опять-таки борются не с Хаосом, а с силами Порядка — «глиняными манекенами», пытающимися (из чисто научных интересов) перекроить нашу Вселенную.
Крайне любопытный случай представляет собой творчество Геннадия Гора: солидный прозаик, заработавший себе имя вполне реалистическими произведениями, в начала 1960-х годов неожиданно обратился к жанру научной фантастики. Однако умные книги Гора оказались схематичны и скучноваты, в них не хватало какой-то «изюминки», быть может — толики здорового безумия, без которого фантастика кажется пресной. А главное — несмотря на декларативную научность, логическую выверенность и подчеркнуто технологический антураж, все они напоминали философские трактаты, тщетно укладываемые автором в прокрустово ложе «твердой» НФ. Неудивительно, что постепенно фантастика Гора начала превращаться в притчу, технический антураж становился в ней все более необязательным, а герои начинали воздействовать на ткань бытия без всяких научно-фантастических изысков. В итоге вершиной творчества писателя стал опубликованный в 1972 году роман «Изваяние», в котором уже нет ничего научного (за исключением обладающего магическими способностями пришельца-инопланетянина). Действие романа происходит в 1920-х годах, а антураж напоминает мистические новеллы Александра Грина и повести Чаянова.
Обыденная мистика пробивается в позднем творчестве Леонида Леонова (новеллы «Мироздание по Дымкову» и «Последняя прогулка»). Можно вспомнить еще роман «Верлиока» и цикл историй о городе Немухине Вениамина Каверина, занесенные отчего-то в разряд детской фантастики. Впрочем, мистическую прозу Каверин писал еще в 1920-х годах — задолго до того, как стал классиком советской литературы.
Примеры отстраненной городской прозы, лежащей почти на грани фантастики и заступающей за нее, дает творчество таких авторов-«шестидесятников», как Анатолий Гладилин, Василий Аксенов, Аркадий Львов и, в особенности, Михаил Анчаров. А с конца 1970-х годов жанр городской (или социально-бытовой) сказки вообще стал довольно традиционным для нашей литературы. Часто он сочетался с элементами сатиры или проходил по разряду детской прозы — что в итоге позволило ему получить официальное признание и специально отведенную нишу в трудах литературоведов.
В итоге к этому жанру начали обращаться как молодые авторы (Олег Тарутин), так и уже зарекомендовавшие себя литераторы (Нина Катерли, Вячеслав Пьецух, Сергей Абрамов, Людмила Петрушевская, Светлана Васильева). Но наибольшую известность получил опубликованный в 1981 году роман Владимира Орлова «Альтист Данилов», продолжающий классический булгаковский канон — демон как олицетворение порядка в хаосе нашей обыденной жизни. Кстати, попытка поставить указанную схему «с ног на голову» и ввести ее в русло европейской традиции (то есть вернуть дьявола в хаос и противопоставить ему божественный порядок), сделанная в романе Николая Дежнева «В концертном исполнении» (1993), блестяще провалилась, обратившись в эпигонскую самопародию. Характерно, что и более поздний «Аптекарь» (1988) того же Орлова, отошедший от «булгаковской» схемы, вызвал куда меньший резонанс. Впрочем, возможно, это случилось потому, что уже наступала новая эпоха, в которой «просто фантастики» становилось недостаточно, чтобы привлечь читательский интерес и достичь коммерческого успеха.
Конец 1980-х годов ознаменовался явлением «Четвертой волны» отечественной фантастики, и городская сказка стала одним из ее неотъемлемых направлений. Наиболее ярко этот жанр явил себя в творчестве Андрея Столярова, успешно продолжившего разрабатывать тему «петербургской мистики». Столяров удачно соединил внешний рационализм научной фантастики с мистическим «бэкграундом», показав, как из обыденной жизни прорастает нечто непонятное и запредельное. Иногда — дающее надежду на счастливый исход («Изгнание беса», «Некто Бонапарт»), но чаще — подминающее маленького человека даже не как винтик, а как лишний камешек в отлаженном механизме, тикающем в изнанке бытия («Альбом идиота», «Ворон», «Сад и канал»). Более мягкий и камерный вариант городской сказки был явлен в произведениях Далии Трускиновской — немного хулиганской «Дверинде», лирическом детективе «Демон справедливости» и романе «Коломбине дозволено все». Другие очевидные лидеры жанра в 1980-е — супруги Лукины, в творчестве которых воплотилась фантастика иного порядка — «сказка провинциального городка».
Однако 1990-е годы поначалу отодвинули городскую фантастику на второй план — точнее, она была сметена потоком переводной англо-американской фэнтези, а затем антитезой в виде фэнтези славянской. В этом море тонули отдельные изредка пробивающиеся тексты вроде «Небесной тропы» Марианны Алферовой или ряда рассказов харьковчан Дмитрия Громова и Олега Ладыженского, позднее вошедших в роман «Дорога».
Характерно, что большая часть городской фэнтези первой половины 90-х так или иначе связана с семинаром Бориса Стругацкого и петербургской фантастикой — впрочем, скорее в плане эстетики, нежели идеологии. Даже «вавилонский цикл» Елены Хаецкой предъявляет нам все тот же «город-героин» из песни Шевчука, а то, что вместо купола Исаакия над Вавилоном высится башня Этеме-нанки, никого не способно обмануть.
Прорыв наступил лишь во второй половине 90-х, когда к городской мистике обратилась новая генерация малороссийских фантастов. Марина и Сергей Дяченко, начавшие с классической средневековой фэнтези, уже в 1997 году выпускают роман «Ведьмин век», в котором инквизиция борется против ведьм в антураже современного города. Найденная ими эстетика оказалась исключительно удачной, и имя супругам Дяченко впоследствии сделала именно их городская фэнтези, в которой элемент чуда, мистики, волшебства привносится в нашу современную жизнь. Таковы их романы «Пещера», «Армагед-Дом», «Долина совести», цикл рассказов «Год Черной лошади», повесть «Эмма и сфинкс».
Сюда же в итоге вернулось и творчество Генри Лайона Олди, чья дилогия «Нам здесь жить» (в соавторстве с Андреем Валентиновым), по сути, задала новый формат этого жанра: город как новая вмещающая среда обитания для человека, населенная своими духами и сверхъестественными существами, с которыми надо устанавливать какие-то отношения. В этом романе по городу гоняют мотокентавры — помесь человека и мотоцикла, а газовые плиты оборудованы пятью конфорками — четыре для готовки, пятая для жертвоприношений. По сути, системой ценностей этого мира становится возврат к старому язычеству — доброму либо недоброму.
В дальнейшем эта тенденция будет подхвачена в дилогии Александры Сашневой «Наркоза не будет» и «Тайные знаки», а также в романах Дмитрия Янковского «Флейта и ветер» и «Нелинейная зависимость». Однако тут все оказалось сложнее. Восприятие одушевленности мира и Города как разумного существа в этих книгах вполне языческое, но вот любые попытки договориться, управлять, вообще как-то взаимодействовать с этими сущностями весьма далеки от примитивного «я тебе — жертву, ты мне — благо». И не только из-за того, что такие попытки основаны на новейших информационных технологиях, но и потому, что они предполагают осмысленный диалог человека с мирозданием — вполне в духе современных религий.
Еще один вариант современной городской сказки, который условно можно назвать «фольклорным», представлен в новом цикле рассказов Далии Трускиновской из жизни домовых — «Сумочный», «Молчок», «Пустоброд», «Халява» и других. Отличительная черта этого направления, ведущего родословную от бытового анекдота — ироничный взгляд на наше вседневное бытие с совершенно неожиданной точки зрения. Фантасмагорическим событиям в современном городе посвящены романы Трускиновской «Аметистовый блин», «Нереал», «Дайте место гневу Божию» (последний характерен откровенно религиозной расстановкой сил, не слишком традиционной для городской фэнтези). Эту же тенденцию развивает и цикл рассказов Евгения Лукина о колдуне Глебе Портнягине. Вообще, большая часть творчества Лукина тоже явственно тяготеет к городской сказке — от повести «Там, за Ахероном» до романа «Зона справедливости», в котором жутковатые чудеса поначалу ограничиваются рамками отдельно взятого городского двора, но постепенно распространяются на всю страну…
Большинство вышеперечисленных произведений объединяет общая тенденция — волшебство в них является природной силой, не враждебной человеку, но и не стремящейся ему помогать (хотя иногда героям все-таки удается поставить ее себе на службу). Однако традиции классической фэнтези, как и канон, заданный «Мастером и Маргаритой», требуют хотя бы формальной поляризации сил, наличия если не Добра и Зла, то Хаоса и Порядка. И тогда появляется «Ночной Дозор» Сергея Лукьяненко — книга, наиболее ярко воплотившая в себе схему сегодняшнего восприятия гоголевско-булгаковской традиции.
По Лукьяненко, не существует ни Добра, ни Зла, борьбу между собой ведут Порядок и Хаос, а за соблюдением «правил игры» строго следит якобы неподкупная Инквизиция, олицетворяющая собой мировое равновесие. Но обе враждующие силы одинаково чужды людям — ибо сам великий Гесер декларирует, что даже темный Иной ближе светлому Иному, нежели простой смертный.
Книгами «Дневной Дозор» и «Сумеречный Дозор» Лукьяненко закрыл для себя эту тему, однако традиции фэнтези требуют сериала. И такой сериал был создан. В цикле Вадима Панова «Темный город» вновь борются силы Порядка и Хаоса, не слишком отличающиеся друг от друга методами действий; ни одна из них не вызывает ни восхищения, ни лютой ненависти, а потому борьба эта без особого вреда для мироздания может продлиться не один десяток томов.
Наверное, такова уж судьба всякой фэнтези — какое бы происхождение она ни имела, отечественное или зарубежное. Но ведь наличие бесконечного сериала про Конана-Варвара не отменяет существования «Горменгаста» и «Властелина Колец» — так почему бы и отечественной фэнтези не породить свою бесконечную эпопею без всякого вреда для философской глубины иных образцов жанра?
В целом же жанр городской фэнтези оказался куда более разнообразен, чем может показаться на первый взгляд. И именно потому, что явился одним из наиболее органичных для отечественной литературы, соединив в себе традиции фантастики и реалистической прозы, смыкаясь с самыми различными литературными стратами — от романтической прозы до бытописания, от детектива до романа ужасов, от мистики до социально-философского исследования. Нетрудно предположить, что и впредь самые интересные события в отечественной фантастике будут происходить именно в этом русле.
МНЕНИЕ
Экспертиза темы
Обычно толкование жанров и направлений — прерогатива критиков. Однако мы решили отступить от канона и поинтересовались у писателей, как они сами понимают жанр городской фэнтези.
Городская фэнтези — редкий и, на мой взгляд, потенциально очень интересный поджанр. Определение «городская» и диктует его параметры: события должны происходить в городе, причем не в средневековом, а в современном нам (плюс-минус пара столетий). Будет ли мир, описанный в ГФ, нашим или любым другим — несущественно. Даже не важно то, развивался ли он в направлении науки/техники или магии (или смеси того и другого). Главное — город, особенный по своей структуре, коммуникационным возможностям, культурным наслоениям топоним. Он становится основным фоном в ГФ или даже главным героем.
Другая же составляющая ГФ — собственно фэнтезийная. Существа мифические, сказочные или попросту обладающие магией населяют или вторгаются в современный мегаполис. И здесь возможности для неленивого писателя самые разнообразные: можно сталкивать на этой сцене разные культуры (например, суперпродвинутых хакеров, варваров времен упадка Римской империи и существ из фольклора тех и других), можно попытаться создать мир с ведьмами, инквизиторами и в то же время телевизорами, автомобилями, холодильниками (вспомнили? — разумеется, «Ведьмин век» М. и С. Дяченко).
Почему к этому поджанру современные фантасты обращаются столь редко? Наверное, у каждого свои причины: кто-то предпочитает работать в заведомо более коммерческих направлениях, кому-то интересней другие сюжеты. ГФ, в частности, тем и отличается от классической рыцарско-драконской фэнтези, что здесь еще нет четких канонов, но нет и штампов, типичных сюжетных ходов. Да, частенько на основе ГФ делают детективы, но даже они на общем фоне смотрятся весьма симпатично. А можно ведь вспомнить и «Дочь железного дракона» М. Суэнвика, «Ночь в тоскливом октябре» Р. Желязны, «Нам здесь жить» А. Валентинова и Г. Л. Олди, «Подземный ветер» М. и С. Дяченко… По-моему, возможности у ГФ самые широкие; не исключено, что в будущем именно туда направят свои взгляды многие фантасты.
Для начала попробую объяснить, что вкладываю в понятие самой фэнтези, ибо трактовок множество и все разные.
Итак, первое: это обязательно не наш мир, это «не здесь» и «не сейчас», это мир, придуманный от начала и до конца.
Второе: это мир, в котором работает магия. Реально работает.
И третье: это мир, в котором если и есть машины, то только самые примитивные, вроде катапульт.