Земля без людей: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но стоило сделать несколько глотательных движений, как сухость понемногу начала проходить, и он почувствовал себя лучше. А уже в спальне застыл в нерешительности у края кровати и втянул в себя воздух, принюхиваясь. Пожалуй, и сейчас он мог вспомнить, как с годами менялись окружающие его запахи. Давно, очень давно здесь пахло большим городом. И когда ушел этот запах, свежестью гор и молодой травой пахнуло Но и этот запах уступил. Теперь старым домом, прожитыми годами и тленом пахло. Но привык Иш к этому последнему запаху и уже не чувствовал, и не мог он его беспокоить. Сейчас, казалось, сухим дымом тянуло. Наверно, это и заставило проснуться так рано. Но не испытывал Иш никакого страха и снова, кряхтя от усилий забрался в постель.

А с севера упрямо задувал сильный ветер. Раскачивал за эти годы близко подступившие к дому сосны, и ветви их, со свистом рассекая воздух, хлестали по стеклам и стенам.

Шум раскачивающихся ветвей не давал Ишу уснуть, и он лежал без сна и слушал. Ему вдруг захотелось узнать, который сейчас час, но он уже давно забыл, когда в последний раз заводил свои часы. Время, как одно из необходимых условий при назначении встреч или выполнения каких-то обязательств, давно потеряло свой прежний смысл, потому что изменился мир и ритм жизни этого мира, а главное, был он сам уже очень стар и жил как бы вне этой жизни. В своем роде перешагнул время и теперь застывшая вечность окружала его. И потому лежал он в одиночестве полуразрушенного дома. Те, кто рядом жил, спали в других домах, а в хорошую погоду — просто под открытым небом. Они, должно быть, думают, что в доме этом поселилось привидение. Не иначе! Да и как по-другому, если для него самого те, кто умер, давно больше живыми кажутся, чем те, кто его сейчас окружает… И хотя не было у Иша часов, понял он по серому предрассветному сумраку, что скоро взойдет солнце. Наверное, и спал он ровно столько, сколько требуется спать старому человеку. Так и пролежит он, изредка ворочаясь, пока не взойдет солнце и кто-нибудь — он надеялся, что это будет молодой Джек, — не принесет ему завтрак — кусок тушеной говядины на косточке, которую он потом тщательно обсосет, и миску кукурузной каши. Они готовили для него кукурузную кашу, хотя для самих непонятной была эта еда. Они присылали кого-нибудь носить за ним молоток и помогать добираться до холма, где в хорошую погоду он грелся на солнце. Чаще других Джек приходил. Да, молодые очень хорошо о нем заботились, хотя старый он был, никчемный старик. Иногда, правда, сердились на него и тогда больно щипали, но делали так лишь потому, что думали о нем как о Боге. А ветер все не унимался, и ветви скреблись и стучали в стены дома. Но, видно, спал он меньше, чем полагалось старому человеку, поэтому через какое-то время, несмотря на шум, задремал снова.

Насыпи дорог и проходы в горах для скоростных магистралей — пройдет и десять тысяч лет — все равно сохранятся, разве будут казаться узкими долинами и гребнями холмов. Огромные массы бетона, что некогда дамбами были, тоже останутся и будут казаться естественными гранитными преградами.

Но время железа и дерева быстро пройдет.

Три огня уничтожат их. Самый медленный огонь — ржавчиной будет тлеть, пожирая железо. Всего несколько коротких веков пройдет, и опоры перекинутого через глубокий каньон моста лишь ровной линией красной земли на склонах станут.

Огонь, который дерево гнить заставит, быстрее, чем первый огонь, силу наберет.

Но самым быстрым третий огонь — огонь пламени — окажется.

И вдруг кто-то схватил его за плечи и стал грубо трясти, и тогда проснулся Иш, потрясенный столь неожиданным и грубым вторжением. А когда наконец спала мутная пелена с его глаз и начал он различать, что вокруг делается, то увидел перед собой лицо молодого Джека и печать страха, застывшую на этом лице.

— Вставай! Да вставай же! — говорил Джек.

И от шока столь внезапного пробуждения, кажется, прояснилась голова Иша, как давно уже не было с ним, и потому тело и разум быстрее задвигались, реагируя на взволнованные слова. И уже стоял Иш на полу и натягивал на себя какую-то одежду, и Джек помогал ему. Теперь уже не легкий запах, а густой дым наполнял до краев спальню. Иш кашлял надсадно, и глаза его слезились от дыма. И еще слышал треск и глухой рев. И не понял Иш, как получилось у него так быстро сбежать по лестнице, хлопнуть входной дверью, спуститься со ступеней крыльца и на улице оказаться. И только здесь он понял, как сильно ветер задувает. И нес этот ветер клубы дыма, и горящая листва и кора деревьев кружились в его огненном вихре. Не удивился Иш. Знал он — точно знал, что рано или поздно, но должно такое случиться. Каждый год высоко поднимались стебли травы, наливались соками, а потом засыхали и сухой соломой покрывали землю. Каждый год все пышнее разрастался кустарник в мертвых садах, и опавшая листва толстым слоем укрывала его корни. И понимал Иш, что это только вопрос времени, когда ускользнет огонь от задремавшего охотника и сильным ветром понесется, на эту сторону Залива, как совсем недавно бушевал на противоположной. И еще не миновали они дорожку между домами, как вдруг разом вспыхнула земля на соседнем участке, взревело неистово пламя, и отшатнулся Иш от опалившего лицо жара. И когда тащил его за руку Джек, торопил скорее выбраться из пекла надвигающегося пламени, понял Иш — он что-то забыл, но не мог вспомнить, что именно. А в конце дорожки, прикрывая глаза от пламени, стояли и ждали их еще двое. И когда дошли Джек и Иш до них, только тогда Иш вспомнил.

— Мой молоток! — выкрикнул он. — Где мой молоток?

Выкрикнул, и стыдно ему стало, что в минуту смертельной опасности вспомнил о никчемной вещи и столько шума наделал. Никакой ценности не представлял для него молоток и потому потрясен был, увидев, какое огромное впечатление его крик на трех молодых людей произвел. Глядели они друг на друга и не двигались с места словно от ужаса оцепенели. И вдруг рванулся Джек назад, хотя уже дымились, готовые в любую секунду неистовым пламенем вспыхнуть, кусты в саду перед домом.

— Вернись! Вернись! — кричал Иш, но слабым оказался старческий голос, и, глотая горячий дым, задохнулся Иш. И думал еще, что не будет ему прощения, если сгорит Джек из-за такой ничтожной малости, как молоток. Но не сгорел Джек, выбрался из пламени невредимым, лишь шкура пумы на его плечах, обгорев, почернела да случайные искры оставили красные пятна ожогов на обнаженных руках. А увидев в руке Джека спасенный молоток, вздохнули молодые облегченно и радостно заулыбались. А за это время языки пламени уже совсем близко к ним подобрались, и потому ясно было — нельзя им оставаться на этом месте больше ни минуты.

— Куда нам идти, Иш? — спросил Иша один из молодых. А Иш даже вздрогнул от неожиданности. Что угодно мог ожидать он, только не такого вопроса. Разве имеет право что-то старик решать, когда рядом молодые стоят, которым все должно быть лучше известно? А потом он вспомнил, что иногда его спрашивали, в каком направлении идти, чтобы охота получилась удачной. И когда он не отвечал, молодые щипали его. Ему не нравилось это, и было больно, и воспоминания о боли заставили его сейчас напряженно думать. И еще понимал Иш, что молодые могут убежать от огня в любом направлении, а вот ему, старику, сделать это будет не по силам. И — чего уже давно не делал — стал он думать еще напряженнее, ибо хотел спасти свою жизнь и жизни этих молодых, и еще потому, что боялся боли и не хотел, чтобы его щипали. И когда, казалось, уже не придумать ему было ничего, вспомнил Иш о плоской скале, где много лет назад выбивал он зубилом и молотком числа. За плоской скалой громоздились другие скалы, и были они высоки, и между ними найдут они убежище, потому что на тех голых камнях не росло ничего, что могло дать пищу огню.

— Давайте пойдем на скалы. — И не стал объяснять Иш, на какие скалы, уверенный, что молодежь его и так поймет. И хотя помогали ему, бесконечно устал Иш, когда наконец добрались они до спасительного нагромождения голых камней. И рухнул Иш на голые камни, и лежал неподвижно, пытаясь отдышаться и восстановить силы, и только вздымалась грудь и хриплое дыхание вырывалось из его горла. А вокруг казалось, что вся земля пламенем была объята; но здесь они могли себя чувствовать в безопасности. Удобное место нашли — одна скала тесно прижалась к выступу другой скалы, образовав нечто похожее на каменную пещеру. И пока лежал Иш, то задремал он от слабости, а может быть, не задремал, а сознание потерял, потому что сердце его после бешеной гонки от ревущего за спиной пламени готово было из груди вырваться. Но через какое-то время очнулся он ото сна или от обморока, лежал тихо и думал, ибо ясной стала его голова, как уже давно не случалось. И думал он, что пришла пора сухой осени, а значит, пора больших пожаров, разносимых сухим северным ветром. Осень, пришедшая на смену лета, в которое он узнал Джека и говорил с ним о наконечниках стрел. И думал Иш, что с той поры большей частью Джек стал заботиться о нем, видно, Племя постановило так на своем сходе. «Даже старик, я все равно очень важный. Я — Бог. Нет, я не Бог. Может быть, моими устами говорит Бог, и я его оракул. Нет, сам-то я знаю — никакой я не оракул. Значит, заботятся они обо мне и помогают в старости, потому что я — Последний Американец». И снова, потому что бегство от языков пламени лишило его последних сил, Иш заснул, а может быть, потерял сознание. А когда пришел в себя, понял, что недолго пробыл в забытьи, ибо снова слышал треск пламени, но ничего не видел, кроме нависшей над головой серой громады скалы, и понял, что лежит на спине. Где-то рядом слышал он звуки негромкой возни и добродушное собачье ворчанье. И когда сознание вернулось к нему, то удивился сначала Иш, а потом даже немного испугался, какой свежей и ясной была его голова, и потому отчетливо помнил он, что происходило в прошлом, знал, что будет в будущем, и понимал происходящее в настоящем. «И второй мир — он тоже уходит, — вспыхивали в голове его звездочки мыслей. — Я видел, как уходил огромный мир. Теперь этот маленький — мой второй мир — уходит. Он исчезает в огне. В том огне, который неотделим от человека. В огне, который согревает и уничтожает нас. И еще люди часто повторяли, что бомбы превратят нас в дикарей и вернут в пещеры. Вот мы и в пещере, но никто не мог вообразить путь, который уготовила нам судьба по дороге в эти пещеры. Я выстоял и смирился с потерей моего большого мира, но я не переживу разрушения моего второго — маленького — мира. Я глубокий старик, но ясен и чист мой разум. И теперь я знаю — это конец. Из пещеры мы вышли и возвратились в пещеру». И будто связано это было в единое целое, с ясностью разума вернулась к нему былая острота зрения. И когда почувствовал он, как понемногу возвращаются силы, то сел Иш на камни и уже мог видеть остальных. И когда увидел, то удивился, откуда, кроме трех молодых, еще две собаки здесь. А Иш не помнил, что видел этих собак раньше. Ничем не замечательные, обычные собаки, которых люди брали с собой на охоту, — не слишком большие, с густой черной шерстью. Собаки-пастухи — как бы их назвали в Старые Времена. Это были умные, даже хорошо воспитанные собаки. И лежали они тихо под нависшими над головой серыми каменными глыбами, так похожими на свод пещеры, и не лаяли. А потом Иш перевел взгляд на молодых. И сейчас, когда казалось, что мог видеть он одновременно прошлое и будущее вместе с настоящим, он мог лучше понять молодых, потому что не чем иным, как смесью прошлого, будущего и настоящего, представлялись они. Одеты, как и Джек, — мокасины из мягкой оленьей кожи и голубые джинсы с медными пряжками и пуговицами. А на плечах шкуры пумы с длинными когтями на лапах зверя. У каждого был свой лук и колчан со стрелами, и у каждого на поясе висел нож, хотя не умели они делать ножи. У одного даже копье было с древком в рост человека, а когда присмотрелся Иш внимательнее, то увидел, что наконечником для копья настоящий нож мясника служил — игрушка с лезвием длиной в восемнадцать дюймов. Страшное оружие для рукопашных схваток в руках человека появилось. В самую последнюю очередь взгляд Иша на лицах молодых остановился, и увидел он, что другими стали эти лица — непохожими на лица людей, которых знал он очень давно. Потому что не было на этих лицах выражения неуверенности, беспокойства или страха.

— Смотрите, — сказал один из них и кивнул в сторону Иша. — Смотрите, ему стало лучше! Он даже может сидеть. — И Иш понял, что в голосе звучали доброта и участие, и испытал великую любовь к этому молодому, хотя еще совсем недавно боялся, что именно этот будет первым, кто начнет щипать и бить его. И еще странным показалось Ишу, что после всех этих лет продолжали люди говорить на языке, который не когда назывался английским. Но когда прислушался, то понял — и язык изменился. Потому что, когда произнес молодой слово «смотрите», — звуки не такие, какими должны быть, послышались Ишу. Вместо «с» шипящее «ш» или даже «щ» он услышал. А дым клубами стелился, и они все кашляли немного. А снаружи все сильнее трещало пламя, — видно, горели деревья в саду стоящего неподалеку дома. Собаки до этого лежавшие спокойно, заволновались и стали тихонько поскуливать. Но воздух оставался прохладным, и потому не испытывал Иш страха. И думал он, что могло случиться с остальными. Наверное, уже несколько сотен людей объединяло Племя. Он мог спросить, но тяжким трудом было для Иша произносить слова, а по спокойным лицам молодых мог понять он, что не застал огонь Племя врасплох и не случилось непоправимого. Скорее всего, при первых признаках надвигающегося бедствия покинуло Племя эти места, и наверное, только в самый последний момент вспомнил Джек о старике — который еще и Богом был, — оставленном в одиночестве старого, полуразрушенного дома. Да, сейчас ему гораздо проще и легче было сидеть смотреть, думать и не задавать вопросов. И Иш снова взглянул на лица молодых. Один из них с собакой забавлялся. Подносил руку к собачьей пасти, а потом быстро отдергивал, а пес щелкал клыками и глухо рычал. Смотрел на них Иш, и казалось ему, что пес и человек на одной ступени стояли и были счастливы. А другой вырезал из дерева. Острый нож легко в мягкое дерево входил, и, пока смотрел Иш, стало дерево понемногу принимать законченный образ. И Иш улыбнулся покойно, ибо дерево широким разворотом бедер и полными грудями женской фигурки забелело. И понял Иш, что не изменились молодые. И хотя он даже имен их, кроме Джека, не знал, все они могли быть его внуками или правнуками. И теперь сидели они в похожем на пещеру каменном укрытии между двух скал, играли с собакой и вырезали из дерева сладострастные образы, а внизу бушевало пламя. Цивилизация умерла много лет назад, теперь остатки большого города догорали, а они были счастливы. А может быть, все это и к лучшему? Из пещеры мы вышли и возвратились в пещеру! И если бы был жив тот, и если бы рядом были такие же, как он, — все могло быть иначе. И снова он думал о Джои… Джои! Но кто рассудит, что лучше? И внезапно ощутил Иш жгучее желание жить — жить долго, может быть, сто лет и еще сто лет. Всю жизнь свою наблюдал он пути человеческие на этой земле и хотел сейчас от судьбы лишь одного — позволить ему и дальше смотреть. Какими интересными будут следующий век и следующие за ним тысячелетия. А потом забылся он и сидел тихо, как всякий старый человек, — просто сидел, без сна и без мысли.

И как было уже, станут маленькие племена жить разобщенные между собой и думать будут только о себе и благополучии своего племени, и пути их жизненные разойдутся и очень скоро непохожими сделаются, как даже во времена Первого Человека не было. Причиной тому будут условия выживания и места обитания… Здесь будут жить люди, благоговейный страх испытывая перед Потусторонним Миром, из тех, кто не осмелится помочиться на землю без свершения святой молитвы богам своим. Будут они искусно управлять лодками и с приливной волной плавать по прибрежным шхерам. Пищей им станет рыба, морские моллюски и семена диких трав… А в этих краях темнолицые люди станут жить, и язык их будет непохожим на остальных, и молиться они будут темнолицему лику женщины с ребенком на руках. Они будут держать лошадей и индеек и выращивать маис в низинах рек. Они будут силками ловить кроликов, не не будет у них луков… А здесь еще более темнокожие поселятся. Говорить они будут по-английски, но не будут произносить букву «р», и речь их гортанная малопонятной для остальных станет. Они будут держать свиней и кур и выращивать кукурузу. И еще они будут выращивать хлопок, но не будут знать, зачем он нужен и для чего применить его, разве что станут немного хлопка приносить в дар своему Богу, ибо из преданий знали — великой силой обладал некогда хлопок. А божество их примет обличье аллигатора, и назовут они его Олсэйтн… А в этих краях искусными стрелками из лука люди станут, и их собаки будут обучены облаивать и поднимать зверя и птицу. Они любят собираться вместе и вести жаркие споры. А женщины их ходят с гордо поднятой головой. Символ их божества — молоток, но не всегда с большим почтением обращаются они с этим символом… Будут и другие племена и тоже найдешь в них свои отличия. Но пройдут годы и многочисленными станут племена, и когда пересекутся их пути, вот тогда начнут уходить, размываться отличия между людьми и в облике и в образе мысли. А потом стихийно, без всяких планов, возникнет новая цивилизация и принесет в мир войны.

А скоро все они почувствовали голод и сильную жажду. И когда понемногу стало стихать пламя, и когда разорвалось сплошное кольцо огня, один из молодых выбрался из пещеры. А когда вернулся, то нес в руке старый жестяной чайник. И Иш узнал его — тот самый чайник, что некогда оставили они у ключа с особенно чистой и прозрачной водой. Молодой первому протянул воду Ишу, и тот долго пил прохладную воду. Потом пили все остальные. А когда напились, тот же самый молодой вытащил из кармана голубых джинсов плоскую консервную банку. Этикетка, видно, еще очень давно отлетела от банки, и металл ее толстым слоем ржавчины был покрыт. И когда увидели остальные банку, тут же начался между ними горячий спор: должны ли они попробовать то, что находится в этой банке, или лучше выбросить ее сразу Ведь уже были случаи, когда умирали люди, поев из банок, — так один молодой говорил. И продолжали они спорить яростно, но никто не посмотрел в сторону Иша и не спросил у него совета… Вот если бы на банке была картинка: рыба или фрукты какие-нибудь — вот тогда они бы знали, что там внутри. А один самый осторожный все настаивал, что даже картинка не поможет, потому что ржавчина могла проесть железо и тогда все, что внутри банки заключено, обязательно испортится. А Иш, которого в спор не вовлекали, мог сказать им, что нечего тут спорить, а нужно просто открыть банку и посмотреть, в каком состоянии находится там пища. Но оттого, что стар был Иш и с годами большую мудрость приобрел, понял скоро, что молодые спорят просто ради развлечения и в конце концов обязательно к одному общему мнению придут. И правда, поспорили, поговорили молодые, а потом один из них снял с пояса нож, воткнул в крышку банки, легко взрезал мягкое железо, открывая на всеобщее обозрение красно-коричневую массу ее содержимого. Иш тогда сразу понял — это лосось. А молодые долго обнюхивали банку, пока не пришли к общему мнению, что красная масса не сгнила и пригодна в пищу. Но для успокоения еще и банку изнутри осмотрели, проверяя, не проела ли ржавчина металл насквозь. А потом разделили банку на равные части и протянули долю Ишу. А Иш давно, очень давно не видел и не ел лосося из консервной банки. И казалось ему, что рыба должна быть гораздо светлее, а когда попробовал, понял, что за годы потерял лосось прежний аромат и вкус. А может быть, просто казалось ему так, потому что с годами перестал он ощущать вкус пищи. Если бы не тяжкий труд разговаривать, он бы не отказал себе в удовольствии прочесть молодым лекцию о тех маленьких чудесах, что предшествовали возможности их трапезы этими кусочками консервированного лосося. Что рыба была поймана многие годы тому назад у берегов Аляски, за многие тысячи миль от места, где они сейчас ее ели. Но если бы мог он говорить как раньше, не испытывая труда, то, наверное, не поняли бы молодые, о чем говорит этот древний старик. Возможно, и поймут они, что такое океан, ибо раскинулся океан совсем недалеко и могли видеть они его беспокойные просторы. Но, не имея представления, что такое большой корабль, не поймут они, как может держаться корабль на воде, и уже тем более не представить молодым, что значит «многие тысячи миль». И потому спокойно жевал Иш свою долю лосося, и лишь взгляд его скользил по лицам молодых, перебегая с одного лица на другое. Но все чаще застывал на лице молодого, которого знал Иш по имени, — Джек. Видно, нелегкой была жизнь у Джека, не баловала его. Видел Иш шрамы на его лице, и, если зрение не обманывало, левая рука слегка искривлена была, видно, после перелома срослась неправильно. И хотя не баловала судьба Джека, но не видел Иш на его лице борозды морщин — ясным и открытым оставалось, лицо. И снова почувствовал Иш, как сердце его нежностью и любовью переполняется, ибо, несмотря на шрамы, был для него Джек дитя — невинное, несмышленое дитя, и страшился Иш, что настанет день, когда суровый мир обрушится на невинную душу и сомнет ее, не готовую к неведомым испытаниям. И еще вспомнил Иш, как однажды задал молодому по имени Джек один вопрос Тогда спросил он его: «Ты счастлив?» И молодой тогда по-странному ответил, заставив Иша сомневаться, правильно ли он понял смысл услышанных слов. Так все теперь в этим мире устроено, и если почти не изменился язык, то не сосчитать, сколько прежних понятий и различий в явлениях исчезло из этого мира и из мыслей людей. Стерлась грань, разделяющая понятия горя и радости, созданная человеческими существами во времена цивилизации. И не только это, — если подумать, он, возможно, отыщет и другие примеры. Значит, мог Джек не понять вопроса, когда ответил Ишу: «Да, я счастлив. Все в мире идет, как должно быть, и я малая его частица». Но уже то хорошо, что не исчезло веселье из этого мира. И пока сидел Иш под низкими сводами — вытяни руку и коснешься шершавого камня, — видел он, как забавляются молодые с собаками, и слышал, как подшучивают друг над другом. И смех их, беззаботный и радостный, не затихал под сводами пещеры. А тот, кто все еще вырезал свою полногрудую красавицу, насвистывал что-то негромко. Веселый мотив слышал Иш и вспомнил, что знает эту песенку, но не мог вспомнить ни названия, ни слов. Но, слушая, ясно представил Иш снег и мерцающие красные и зеленые фонарики и услышал переливчатый звон колокольчика, и ощущение праздника поселилось в его душе. И в Старые Времена, наверное, весело и счастливо звучала эта маленькая песенка, а сейчас еще веселее была. Веселье — вот что пережило Великую Драму. Великая Драма! Не думал о ней и не вспоминал Иш эти слова вот уже много лет. А сейчас, кажется, утратили они свой страшный смысл и значение. Те, кто умер тогда, и сейчас бы лежали мертвыми, ибо много лет с той поры минуло. И теперь не видел Иш большой разницы в том, что умерли они все в один год, а не постепенно, по прошествии многих лет. А что касается потери цивилизации, то в ее обязательной необходимости для человека давно уже стал сомневаться Иш. А молодой все продолжал насвистывать, и показалось Ишу, что вспомнил он первую строчку песни: «Как весело, как весело…» Он мог спросить молодого, знает ли тот слова, но слишком устал Иш, чтобы тревожить собственный застывший покой праздными вопросами. Но разум продолжал оставаться чистым и ясным. Пугающе чистым был его разум, и уже давно не помнил Иш, когда так же, как сейчас, мог заглядывать он в будущее и постигать суть вещей. «Что все это значит? — спрашивал он себя. — Почему так ясен и чист сегодня мой разум?» И решил, что от потрясения вернулась к нему ясность мысли, когда грубо выбросили его из кровати и, подгоняя, заставили бежать из горящего дома. Но не был уверен Иш, что только этому обязан он ясности мысли. И снова удивился он выражению лиц молодых. Почему покоем дышат они, почему не теряют уверенности, когда вокруг полыхает пламя? И хотя не мог Иш с уверенностью ответить на свои вопросы, все же в размышлениях напряженных нашел приемлемые варианты. И думал он, что ответ нужно искать в отличиях времен, что принадлежали цивилизации, и тех, что проходят перед его глазами сейчас. Во времена цивилизации эти молодые смотрели бы друг на друга как на соперников. Много мужчин ходило по свету во времена цивилизации, и не утруждали себя эти мужчины задуматься об окружающем мире, потому что сильнее был человек этого мира. И потому больше думали, как превзойти ближнего своего, и даже брату не доверяли. А когда не стало людей и лишь малая горстка выживших могла бродить по этой земле с луком в руках и верной собакой подле ног, как никогда раньше нуждались они в верном товарище, готовом по первому зову явиться. Но не знал Иш — прав ли он. И хотя открылась ему суть вещей и впервые за многие годы ясен и чист был его разум, все равно не уверен был Иш, что прав. А к середине дня прогорел огонь возле скал и ушел далеко к югу. И тогда они покинули убежище свое и, обходя места, где еще курился сизый дым пожарища и лежали россыпи горячих углей, по склону холма пошли вслед за огнем тоже на юг. Не трудным был их путь, и, видно, знали молодые, куда и зачем они идут. И Иш не задавал вопросов, потому что все силы, какие еще остались в нем, нужны были, чтобы двигаться вперед. И молодые не торопились и часто ждали, когда догонит их отставший старик, и подставляли плечи, чтобы мог опереться о них Иш и дать отдых натруженному телу. А к вечеру, когда совсем оставили силы Иша, устроили они привал на берегу быстрого ручья. По причуде ветра или потому, что густо обступили берега ручья зеленые кусты, но не коснулся пожар этого маленького пятнышка земли, оставив нетронутым. Вода журчала в русле ручья, и хотя все большое зверье убежало из этих мест впереди огня, но много перепелок и кроликов нашли себе убежище у воды, и, сняв луки, молодые разошлись в разные стороны, и скоро вернулись, и несли много еды. Один из парней, видно по старой привычке, зажал сверло в тетиве лука и принялся разводить огонь. Другие весело расхохотались и через минуту вернулись с дымящимися ветками и палками, оставленными прокатившимся рядом огнем. Когда поел Иш и силы понемногу стали возвращаться к нему, огляделся он по сторонам и в полуразрушенном здании, что бесформенной громадой высилось впереди, узнал знакомые очертания и тогда понял, что остановились они лагерем на земле Университетского городка. И хотя очень устал Иш, все же заставил себя подняться с земли и увидел в сотне ярдов смутные очертания библиотеки. Уничтожили жадные языки пламени окружающие ее деревья, но не тронули, пощадили стены. И наверное, все тома ее, вся запись мудрости человеческой остались доступными. Для кого доступными? Но Иш не стал даже пытаться отвечать на вопрос, так неожиданно возникший в его сознании. В каком-то смысле изменились законы, по которым велась сейчас эта древняя игра под названием жизнь. И не может сказать он, к худшему или, наоборот, к лучшему изменились эти законы. Но в любом случае библиотека — разрушена она или сохранила свое содержимое в неприкосновенности — не могла повлиять на ход его мыслей. Может быть, мудрость от прожитых лет пришла к Ишу. А может быть, от глубокого отчаяния и смирения это все. «Какое странное место подарила мне судьба для ночлега, — думал Иш. — Придут ли ко мне сегодня ночью тени моих старых университетских профессоров? Приснятся ли мне миллионы книжных томов, нескончаемой вереницей проходящих мимо. Не будут ли они смотреть на меня как на предателя, в чьей душе появились сомнения в святой мудрости их и благородстве?» И хотя часто просыпался он в ту ночь, дрожал от холода и завидовал безмятежно спящим молодым, но в промежутках между бессонницей спал крепко и не видел снов, — видно, очень устал после того, что случилось с ним в этот день.

3

А на рассвете, когда проснулся Иш окончательно, то чувствовал сильную слабость, но продолжала быть ясной его голова. «И это очень странно, — размышлял он, — потому что за последние годы не понимал я часто, что происходит вокруг меня, — таков печальный удел доживающих свои дни стариков. Но сегодня — и вчера так было — вижу я все ясно и понимаю суть вещей. Отчего так, что могло случиться со мной?» И не найдя ответа, стал смотреть Иш, как молодые готовят завтрак. Тот, кто вчера свистел, и сегодня продолжал насвистывать веселый мотив, и снова представил Иш колокольчики, и вернулось к нему ощущение истинного счастья, хотя так и не вспомнил он название песенки. Но не мутился его разум и ясной была мысль. «Ясной, как звон колокола», — всплыло в памяти старое сравнение, наверное, потому, что все время слышал он колокольчики, звенящие в его душе. «Я слышал, — неторопливо размышлял Иш, обращая мысли свои в беззвучные слова и складывая беззвучные слова в беззвучные фразы, как раньше любил делать, а сейчас, когда стал стариком, все чаще и чаще так сам с собой разговаривал. — Да, я слышал или в какой-нибудь из этих умных книг прочел, а может быть, и вовсе не из книг, но знаю я, что разум человека чистым и ясным становится, когда суждено ему умереть. Ну и пусть. Я достаточно пожил на этом свете, и нет причин печалиться, что всему здесь приходит свой конец. Если бы не изменился мир, а я был бы в этом мире католиком, то, наверное, должен был исповедаться в грехах и причаститься». И, лежа на малом кусочке неопаленной пожаром земли, там, где тихо журчал ручей и запах дыма все еще проникал в ноздри, а совсем рядом неясной громадой нависло над ним здание библиотеки, стал вспоминать Иш и раскладывать в памяти прожитое. Потому что знал Иш: как бы ни изменялся мир, человек в мире с самим собой должен оставаться, и должен задать себе человек главный жизненный вопрос: ради чего он пришел на эту землю и ради чего жил? И не священникам это решать, а самому человеку. И воспоминания о прожитой жизни не нарушили покоя в душе Иша. Он совершал ошибки, но и добрые дела подарил людям. Добрые, правильные дела, к которым всю жизнь стремился. Великая Драма врасплох его застала, и неподготовленным Иш оказался для новой жизни, но все-таки хотелось верить, достойно ее прожил. Никто не смел обвинить его в подлой низости. А тут протянули ему кусочек чего-то нанизанного на тонкий прутик и зажаренного над пламенем костра.

— Это для тебя, — сказал молодой. — Это грудка перепелки, как ты и сам, Иш, конечно, хорошо знаешь. Иш вежливо поблагодарил, взял прутик из рук молодого и порадовался, что еще сохранились во рту старческие зубы. Дымом костра припахивало мясо и настоящим деликатесом казалось тогда Ишу. «Так почему я должен думать о смерти, когда все так хорошо вокруг, — размышлял он. — Жизнь снова прекрасна, а я… я — Последний Американец». Но не стал говорить Иш молодым ничего о мыслях своих и не стал спрашивать, что предстоит им сделать сегодня. Вдруг стало казаться ему, что как бы перестал он быть частицей этого мира, словно смотрел на него со стороны, хотя ясность разума и понимание происходящего не покидали его. После завтрака кто-то окликнул их с той стороны ручья, и, когда отозвались молодые, появился рядом с ними еще один, незнакомый Ишу человек. И молодые долго говорили с вновь пришедшим, но почти не обращал внимания и почти не вслушивался в их разговор Иш. Из того, что случайно донеслось до его слуха, только и понял, что Племя находится на пути к каким-то озерам, куда не добралось пламя пожаров и нетронутой стояла земля. Если верить словам незнакомца — очень красивое и хорошее место. Трое молодых, кажется, готовы были в спор вступить, что решили без них, не спросив их мнения и согласия. Но пришелец объяснять стал, что решение очень быстро пришлось принимать, и все, кто был в Племени, приняли такое решение единогласно. И трое молодых вздохнули и прекратили спор, ибо то, что все Племя решало, и им неукоснительно соблюдать требовалось. Таков был закон. И этот, без всякого сомнения, ничтожный эпизод огромное удовольствие доставил Ишу. Разве не этому учил он Племя много лет назад? Но вместе с радостью одновременно горечь и раздражение почувствовал он, потому что вспомнил Чарли. А молодые затоптали костер и уже готовы были тронуться в путь, но Иш настолько слаб оказался, что не мог самостоятельно ни шагу сделать. И тогда молодые решили нести его по очереди на спине, и вскоре тронулись все в долгий путь. Сейчас, когда несли они по очереди Иша, даже быстрее стали продвигаться вперед, чем вчера, когда Иш сам шел. И еще они шутили и смеялись, отчего стал таким легким старик, и Иш не обижался, ибо чувствовал — в шутках звучит радость молодых своей силе и молодости. И когда один из молодых сказал со смехом, что молоток нести так же тяжело, как и самого старика, обрадовался Иш, что не стал для них тяжкой обузой. Долго они шли, и, видно, тряска на спинах молодых разбудила туман, дремавший в голове Иша, и поплыл туман из дальних уголков, белесой пеленой обволакивая сознание. И уже не понимал Иш, в каком направлении двигаются они, и лишь смутные картины происходящего ненадолго оставались в его памяти. Так миновали они черную, обгоревшую землю и дошли до городского района, обойденного пламенем. И от сырости, заставившей Иша дрожать, понял он, что изменил направление ветер и где-то совсем рядом Залив. И еще понял Иш, что идут они по руинам бывших заводских площадок, и увидел две ровные параллельные полосы бурой ржавчины, что некогда были железнодорожными путями. Везде густые кусты и высокие деревья выросли, но долгое жаркое лето этих мест помешало превратить землю в сплошной лес; и потому часто на их пути встречались большие открытые поляны, поросшие лишь высокой травой, и по ним молодые легко находили правильный путь. А еще чаще шли они по прямым дорожкам, и, когда выглядывал из-под травы кусочек асфальта, понимал Иш, что эти прямые дорожки были некогда городскими улицами. Сейчас они заросли пробивавшимися сквозь асфальтовые трещины сорняками и травой, прижившейся на принесенной ветром и дождями земле. Но не прямые линии улиц, а солнце и одним им известные приметы вели молодых вперед. А когда вступили они в густые заросли, что-то необычное захватило внимание Иша, и он протянул к этому руку и закричал, как могло протянуть руку и закричать только малое дитя. Молодые остановились и, когда поняли, что он хочет, начали весели смеяться и подшучивать над ним. А один, все еще весело смеясь, пошел и принес вещь, на которую показывала рука Иша. И когда принес и протянул Ишу, то увидели молодые, как радуется старик, и снова по-доброму стали смеяться, как можно смеяться над маленьким и потому неразумным ребенком. А Иш не возражал. Пусть себе смеются, зато он получил то, что хотел, — алый цветок герани, приспособившейся к новой жизни и выжившей через годы. Не сам цветок, как понял Иш, а цвет его лепестков заставил почувствовать внезапную боль, крикнуть и протянуть руку. Совсем мало красного осталось в этом мире. Иш стар был и потому помнил мир, в котором краски и огни полыхали алым и ярко-красным. Но сейчас тихой гармонией голубого, зеленого и коричневого дышал этот мир. А красное — красное ушло из него. И снова тряслись и подпрыгивали все тело и голова Иша в такт шагам молодого, и он снова потерял связь с происходящим, и когда очнулся, то понял, что сидят они, отдыхая, на земле; и нет в его руке цветка, где-то потерянного по дороге. И когда поднял Иш голову, то увидел впереди себя что-то непонятное, но очень знакомое. И когда, напрягая старые глаза, вгляделся пристальнее, то увидел, что это дорожный указатель. Дорожный указатель в форме рыцарского щита. И он прочел на нем: «США» и «Калифорния» и еще увидел большие цифры «4» и «0». А он так давно не видел цифр, что отвык уже, и, наверное, долгое мгновение прошло, прежде чем смог сложить их вместе и прошептать едва слышно: «Сорок». «Значит, — думал он, — значит, эта дорога, которую я не узнал из-за зелени — это старое федеральное шоссе номер Сорок. Хайвей Восточного побережья. Шесть широких полос. Значит, мы идем к Бэй-Бридж». И снова забылся он и не помнил, что дальше было. Но потом произошел случай, заставивший туман отступить, и сумерки в его сознании сменились светом, и он хорошо запомнил происходящее. Снова остановились молодые, но уже не стали садиться. В этот раз нес Иша молодой по имени Джек, и когда выглянул Иш из-за его плеча, то увидел, что впереди них стоит тот, кто шел с копьем, а по бокам от Джека и Иша стояли еще двое, и луки их были слегка натянуты, и стрелы застыли на тетиве. И две собаки ощерились подле их ног и глухо рычали. А когда еще дальше вперед посмотрел Иш, то увидел на тропинке прямо перед ними большую пуму. С одной стороны — готовая у смертельному прыжку, припавшая к земле пума, а с другой — люди и собаки. Так и стояли они — не долго стояли, наверное, и десятка вдохов не успел сделать Иш. А потом, кто впереди них с копьем стоял, сказал спокойно:

— Она не прыгнет, — очень спокойно сказал, как само собой разумеющееся.

— Может, мне стоит выстрелить? — спросил другой.

— Не будь дураком, — тот, что с копьем впереди стоял, ответил спокойно. И тогда попятились молодые, а потом свернули на соседнюю тропинку и стали обходить зверя, оставляя его справа. И еще собак придерживали, чтобы не бросились вперед, не встревожили и не разозлили пуму. Так и обошли зверя, оставляя ему прямую дорогу и избегая неприятностей. И как понял Иш, вовсе не боялись они пуму, просто не хотели лишних неприятностей, но, с другой стороны, ведь и зверь не боялся людей. Может быть, потому, что не было в руках человека больше ружей, а может быть, потому, что совсем мало людей продолжало ходить по этой земле и зверь просто мог не видеть никогда раньше человека и не знать, какими опасными могут быть эти, на первый взгляд, совсем не опасные двуногие. А может быть, беспомощный старик стал им обузой, и если бы не он, никогда бы не уступили люди дорогу зверю. Но все равно не мог не думать Иш, что потерял человек свое главенствующее положение в мире и уже как на равных, без былого высокомерия, смотрит на дикое зверье. И почему-то жалко ему стало людей, и подумал Иш, что это, должно быть, плохо, а молодые шли вперед, и, кажется, ничего их не волновало, кроме шуточек, которыми они без устали перекидывались. И совсем не чувствовали они себя униженными оттого, что уступили дорогу пуме. Как не чувствовали бы себя униженными, переступая ствол упавшего дерева или обходя руины каменного дома. И снова впал в забытье Иш и очнулся лишь на подходе к мосту. И снова в нем проснулся интерес к окружающему, и снова испытал он желание прочесть молодым маленькую лекцию из истории Старых Времен. Рассказать, что такое был мост, когда по всем его шести полосам нескончаемым потоком неслись, ревя моторами, навстречу друг другу машины; и только самоубийца рискнул бы перебежать с одной стороны моста на другую. А сейчас шли они спокойно по центральной осевой, и, когда дошли до первых пролетов восточной части моста, понял Иш, что, несмотря на ржавчину, почти не коснулось время моста. Правда, дорожное покрытие заметно пострадало. Трещины бетон на части взломали, просело оно вниз целыми секциями, и видно было, что башни моста уже не по ровной прямой шли, а как бы расступались в разные стороны. А в одном месте зиял настоящий провал, и им пришлось перебираться по узкой балке. И когда взглянул Иш со спины молодого вниз, то увидел голые фермы и морские волны, хлещущие по стали опоры. И где попадала соленая вода на сталь, там заметнее всего были видны следы коррозии, разрушающей металл.

По той дороге всю жизнь будет брести путник, и не будет той дороге конца. По той реке будет плыть он всю жизнь, и не кончится река, и никогда не увидят глаза его моря. Эта тропинка будет вечность извиваться меж высоких холмов, и не будет ей ни конца, ни края. А этот мост никогда не пройдет человек из конца в конец. И счастлив будет лишь тот, кто в туманной пелене и низких черных тучах увидит — или покажется ему, что увидел, — размытые очертания другого — такого далекого берега.

И снова Иш не видел и не помнил ничего, пока не очнулся, чувствуя, что сидит на чем-то твердом и спиной упирается во что-то твердое и ноги его стынут от холода. И следующим пришло ощущение, как кто-то растирает его руки, и вот тогда он окончательно пришел в сознание. И понял он, что сидит на бетонном покрытии моста и спиной опирается на стальные прутья перил. Но сначала он молоток свой увидел — свой старый молоток, который стоял вниз головкой, и рукоятка его, как обычно, застыв в воздухе, строго вверх указывала. А рядом двое молодых, каждый со своей стороны, растирали ему руки. Хотели, наверное, чтобы снова побежала по венам кровь, попадая в старческие пальцы. А рядом еще двое молодых стояли, и на их лицах тоже застыло выражение беспокойства и хмурой озабоченности. И еще Иш понял, что ледяными сделались ступни его ног; а может, не замерзли они вовсе, а просто потеряли всякую чувствительность от холода, который зовется холодом смерти. Снова чистота и ясность к разуму его возвращались, и понял он, что не очередной старческий провал памяти он пережил, а страдает от паралича или сердечного приступа и что молодые по-настоящему испуганы. Он видел, как шевелятся губы Джека, будто он что-то говорит, но ни один звук не долетал до его слуха. Странно, зачем Джек это делает? А губы Джека шевелились все быстрее и быстрее, словно уже не просто говорил он, а в крике выплескивал слова. И не сразу понял Иш, что это не Джек дурачится — это он сам ничего не слышит. И мысль эта не причинила ему боли, а даже наоборот, порадовала, ибо знал он, что не будут теперь давить на него чужие слова, как всегда давят на тех, кто может слышать. А когда и у других молодых губы зашевелились, понял Иш, что и они заговорили. Совершенно ясно понял — молодые отчаянно хотят сказать ему что-то очень важное. И тогда качнул он головой, совершенно сбитый с толку отчаянными попытками молодых сделать так, чтобы услышал их никчемный старик. И даже попытался сам сказать, что не слышит их, но понял — ни язык, ни губы больше не слушаются его. И это открытие совсем не понравилось Ишу, ибо понял он, какой обузой станет, если не сможет больше говорить сам, а никто не сможет прочесть, что напишут его старческие руки. Весь день молодые к нему уважительно, даже по-дружески относились. А сейчас видел Иш, как раздражены и сердиты они. Они размахивали руками, жестами что-то настойчиво от него требуя. И кажется, им было страшно, что старик не сделает то, чего от него просят. И почему-то все время на молоток показывали, но не считал Иш молоток важной вещью, чтобы в эту минуту о нем задумываться. Но с каждой минутой обступившие его молодые становились все настойчивей и нетерпеливей, и вот кто-то первый уже начал щипать его. И Иш почувствовал боль, потому что тело его еще продолжало чувствовать, и тогда ему показалось, что он закричал от боли, и даже слезы подступили к глазам. И ничего не мог он с собой поделать, хотя было ему стыдно и понимал он, что не к лицу слезы Последнему Американцу. «Как странно это, — думал он, — быть состарившимся Богом. Они поклоняются тебе и тут же позволяют так дурно с тобой обращаться. А если ты не хочешь делать того, что хотят от тебя, то делают так, чтобы заставить силой. Это несправедливо». И тогда, напрягая разум свой и следя за их жестами, понял Иш, что хотят молодые узнать, кому отдает он молоток свой. Молоток этот всегда Ишу принадлежал, и никто никогда не требовал, чтобы отдал он его кому-то другому, но сейчас все равно было Ишу, а главное, хотел он, чтобы прекратилась эта боль от щипков. Руки его еще двигались немного, и тогда рукой показал он, что молодой по имени Джек должен взять молоток. Джек взял молоток, выпрямился и стоял так, а молоток мерно в его правой руке покачивался. И когда трое остальных почтительно отступили, почувствовал Иш вдруг странную боль и печаль ощутил за судьбу молодого, на которого рукой указал, жестом этим передавая молоток по наследству. А молодые, кажется, вздохнули облегченно, что акт наследия совершился, и больше уже не тревожили старика. И отдыхал Иш покойно, как человек, сделавший в этом мире все, что хотел сделать, и наконец обретший покой и мир в душе своей. Теперь он знал — знал, что умирает на этом мосту. И помнил, что много людей умерло на этом мосту. Он и сам мог много лет назад умереть здесь во время какой-нибудь случайной автомобильной катастрофы. А теперь он намного пережил свой старый мир, но все равно будет умирать здесь, на этом мосту Так или иначе — конец всегда приходит, и потому он чувствовал удовлетворение. И тогда он вспомнил начало строки, прочитанной в какой-то книге, прочитанной в те годы, когда так много прочел он всяких книг: «Род проходит, и род приходит…» Но бессмысленной казалась ему эта строчка без второй половины. И он не стал вспоминать ее, а взглянул на молодых хотя какая-то серая пелена застыла в его глазах и мешала видеть отчетливо. Но все равно увидел, как, высунув языки, лежат тихо рядом две собаки, и молодые, образовав полукруг, сидят на корточках подле него и смотрят в его лицо. Трое — плечом к плечу друг к другу, а один… отдельно. Какие все-таки молодые они были. Даже в сравнении с ним молодые, а если с историей человечества сравнивать, то на многие тысячи лет моложе Он — последний из старых; они — первые из новых Но повторят ли новые путь, по которому уже когда-то прошагали старые, он не знал и, наверное, только сейчас осознал, что не хочет он повторения прежнего жизненного круга. И вспомнил он неожиданно, чем строил, как добивался человек цивилизации, — о рабстве вспомнил, о завоевателях, о войнах и тяжком гнете. Не стал больше Иш на молодых смотреть, и взгляд его, последний раз скользнув по их лицам, застыл на некогда великом творении человеческих рук. Знал Иш, что умрет скоро, и потому мост для него ближе и понятнее был, чем стоящие на нем люда. Ведь и мост когда-то цивилизации принадлежал. И еще удивился Иш, когда невдалеке увидел машину, а вернее, то, что осталось от машины. Не сразу, но вспомнил Иш маленькую двухместку, все эти годы про стоявшую здесь. Краска на кузове от непогоды отслоилась и выцвела, и не только колеса, но и рессоры ослабли и просели, и потому касалась машина днищем бетонных плит дороги. И весь верх ее побелел от птичьего помета. Забавно, сколько важных вещей он за эти годы забыл, а эту двухместку, ничего для его жизни не значащую, до сих пор помнит. И фамилию владельца тоже помнит — Джеймс Робсон. А инициал второго имени — или Е, или Т, или А, или что-то в этом роде. И жил этот человек на номерной улице Окленда. Только на одно короткое мгновение задержался взгляд Иша на двухместке, а потом чуть выше поднялся, и тогда увидел он высокие башни и плавно свисающие, совершенные дуги могучих стальных тросов. Похоже, что хорошо сохранилась эта часть моста. Видно сразу, что долго простоит, много за это время поколений людских сменится. Правда, и перила моста, и башни, и тросы — все это рыжий слой ржавчины покрывал. Только верхушки башен не красными были, а сияли белизной от помета многих поколений морских чаек. Но Иш знал, что не могла глубоко въесться ржавчина. И хотя еще многие годы может простоять мост, но с каждым годом все глубже и глубже начнет вгрызаться ржавчина в незащищенную сталь. Или вздрогнет земля от толчка землетрясения, сдвинутся мощные опоры и в какой-нибудь осенний штормовой день рухнет вниз целый пролет. Как и сам человек, так и творение рук его не может жить вечно. И хотя не мог он уже повернуть головы, но стоило лишь на мгновение зажмурить глаза, как представил Иш крутую дугу окружающих Залив холмов. Не изменились холмы с тех пор, как погибла цивилизация. Жизнь человека — лишь короткий миг в сравнении с жизнью гор, вот почему, пока будут рядом Залив и холмы, умрет он в том же мире, в каком и родился. А открыв глаза, увидел он два вытянутых пика на гребне холмов. «Две груди» — так называли их люди, и вид их заставил Иша думать об Эм, а потом в памяти ожили полузабытые воспоминания — воспоминания о матери. Земля, Эм и мама — все смешалось в его умирающем сознании, и он был даже немного рад, что именно с такими мыслями уходит.

«Нет, не так, — ворвалась в холодеющее сознание новая мысль. — Я должен умереть, как прожил свою жизнь, — при свете разума. Жизнь, освещенную светом моего собственного разума. Эти холмы хоть и приняли форму грудей — это не груди Эм и не груди моей матери. Они примут меня, они примут мое тело — но не будет в них любви. Им все равно будет. А я тот, кто теперь знает пути мира, и знаю я, что хоть и называют люди холмы вечными, они тоже меняются и всегда будут меняться…»

А умирающему старику так хотелось посмотреть на то, что никогда не изменится. А смертный холод уже до пояса поднялся, и онемели, бесчувственными стали пальцы рук, и свет начал меркнуть в его глазах.

И застыл его взгляд на далекой цепи гор. Последние силы собирал Иш. Он боролся. Он на прошлое и на будущее одновременно смотрел. Что значило все это? И что сам он в этой жизни свершил?