Бабушка у нас строгая: лицо гранитное, голос густой, тяжёлый. Губы подожмёт, глазами поведёт — не то что Вадимка, взрослый оробеет.
Я обычно не спорю с ней, а тут не выдержал, заступился.
— Оставьте, — говорю, — Пелагея Павловна! Нравится — пусть держит. На кровать, понятно, класть не следует, а так — почему бы и нет?
Алёнка тоже на бабушку напустилась.
— Не тронь, — кричит, — собачку! Она хорошая, незаразная!
А бабушка на меня нападает: дескать, зачем я сыну в таких делах потакаю, для чего нам псарню разводить, на кой ляд нам щенок этот? А вдруг, не приведи господи, чумной он! Так зачем же беду на себя накликать?
Я по-своему рассуждаю: Пелагея Павловна — старый человек, её надо понять. Поговорит, погорячится и остынет. Возможно, и Вадимка одумается: всё-таки третий этаж не для собак придуман — одни прогулки замучают. И вообще неудобства разные.
Всё бы, наверно, кончилось миром, если б Пелагея Павловна снова за щенком не полезла. Вадимка собачонку руками загораживает. И вдруг как выпалит:
— Не лезь, ведьма старая!
Не ожидала бабушка такого, опустила руки, отвернулась, в глазах слёзы. Ни слова не сказала, в свою комнату ушла. И Вадимка оторопел от своей дерзости.
Тут и Тося подоспела.
— Что у вас такое? — спрашивает. — Почему бабушка ушла?
Пришлось рассказать всё по порядку.
Я думал, Тося будет отчитывать сына. Она же ничего не сказала, покачала головой и ушла с Алёнкой.
— Плохо дело, Вадимка! — сержусь я. — Нельзя так говорить бабушке и вообще кому бы то ни было. Тебе жалко щенка — это естественно, однако всему есть мера. Понимаешь?
— Понимаю.
— Значит, извинишься перед бабушкой?
— Да, если щенка не будет трогать.
Мне казалось, всё улажено, можно спокойно готовиться к путешествию. Но спокойствие было обманчивым.
Два дня кружилась над нами грозовая туча, а на третий грянул гром: исчез щенок, а следом за ним и Вадимка. Искали мы Вадимку через милицию, у знакомых спрашивали. Сосед мой, Иван Гурьяныч, весь день возил нас на своём «Запорожце», во всякие закоулки заглядывал. Друзья Вадимкины в одни голос отвечали:
— Не был, не видели.
Нашла Вадимку Алёнка на чердаке. Вадимка просил не выдавать его, да Алёнка не стерпела, маме рассказала.
Я один разговаривал с сыном, боялся, как бы запираться не стал. А Вадимка и не думал запираться. На чердаке сидел потому, что видеть никого не хотелось, особенно бабушку. Потому что несправедливость кругом и никто за него не заступится.
— Ты думаешь, бабушка щенка унесла? — сомневаюсь я.
— Она не унесла, — шепчет Вадимка. — Она его выпустила.
— Выпустила?
— Ага. Дверь открыла, он — по лестнице вниз и на улицу.
— Ты сам видел?
— Нет, Серьга Пушин сказал.