— Только бы скорее настало утро.
Понемногу небо стало светлее. Оплывающая свеча неприятно желтела в смутном утреннем свете. Mademoiselle Марьяж вздрогнула.
— Что это?
Она как будто немного изменилась. Надо еще нарумяниться. Она потерла щеки красной пуховкой, потом напудрилась и снова стала не отрываясь тревожно смотреть на себя.
— Ах, я забыла намазать нос кремом и лоб тоже. Это оттого…
Она взяла фарфоровую баночку.
— Сейчас я буду еще красивее, — и она стала густо покрывать лицо белилами.
С каждой минутой становилось все светлее. Чистый, холодный, беспощадный свет наполнил комнату. И с каждой минутой лицо mademoiselle Марьяж становилось все безобразнее, все страшнее.
Но она не верила, не хотела верить.
— Еще немного пудры. Губы подмазать, щеки надо ярче нарумянить.
Лицо в зеркале становилось все страшнее, все отвратительнее.
От белил щеки покрылись, как у покойника, голубоватыми подтеками, по ним грязными багровыми пятнами расплылись румяна, длинный ярко набеленный нос заострился.
— Что это? Не может быть. Это не я, не я.
Она постаралась улыбнуться.
— Жюльетта, — прошептала она.
Страшное, намазанное, безобразное лицо вдруг исказилось судорогой, две длинные морщины прорезали щеки, и огромный кровавый рот оскалился желтыми лошадиными зубами.
Mademoiselle Марьяж вскрикнула и уронила голову на стол, флакон духов со звоном полетел на пол и разбился. Едкий, приторно-сладкий запах наполнил комнату, и от этого приторно-сладкого запаха стало еще безнадежнее, еще тоскливее, еще страшнее.
Она громко заплакала, закрыв лицо руками, размазывая белила и румяна по своему старому уродливому лицу.
Мария играла в саду под яблонями.
Таубе вышел из дому.
— Мурочка, — позвал он. — Где ты?
Она побежала к нему навстречу.
— Папа, пожалуйста, поедем на лодке.
Он покачал головой.
— После, после. Мне надо сказать тебе…
— Сказку? — весело перебила она.
— Нет, деточка, не сказку, — он взял ее на руки. — Прости меня, Мурочка. Прости меня.
Она взмахнула ногами.
— Выше, выше. Покачай меня <!>
Но он уже спустил ее на землю.