Россия на пороге Нового времени. (Очерки политической истории России первой трети XVI в.): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

О набеге со слов очевидца рассказывает автор Постниковского летописца: «Приходили мурзы и татарове крымские на Тулу, и на Безпуту, и на Олексинские места, и божьим повелением тогда много побишя татар на Глутне, и по селом, и по крепостей, и на бродех, а полон олексинский весь отполонишя. А приходило с крымскими мурзы 20 000 и яко же слышяхом о том от достоверных, паче же и от самех татар, что от 20 000 токмо (в Софийской II летописи — «мало их») их в Крым придошя, и те пеши и наги и боси»[697].

В сентябре 1517 г. одновременно с отправкой в Москву послов маршалка Могилевского Яна Щита и писаря Богуша Сигизмунд с войсками выехал в Полоцк. Отсюда под псковский пригород Опочку двинулись полки князя К. И. Острожского, усиленные отрядами наемников из Чехии и Польши. Эта явная военная демонстрация имела целью добиться со стороны московского государя уступчивости. Но запугать Василия III было делом нелегким. Еще весною того же года, как бы предвидя возможность нападения на Псков, он отдал распоряжение Ивану Фрязину восстановить 40 саженей разрушившейся Псковской крепости: «А стала сорок саженей великому князю в семсот рублев, опроче повозу поповского, а псковичи песок носили, решетом сеючи». Стену укрепили и у Гремячей горы, а «чаяли Литве подо Псков»[698]. Осада Опочки затянулась. Попытка взять крепость штурмом (особенно сильный приступ был 6 октября) не увенчалась успехом. Отдельные литовские отряды направились под псковские пригороды — Воронач, Красный и Велье. О военных действиях литовцев воевода князь А. В. Ростовский (находившийся с июня «на заставе» в Луках) сообщил Василию III. В Опочку на помощь осажденным с отрядами подвижных войск были двинуты из Лук «легкие воеводы» — князь Ф. В. Оболенский, ставший за рекой Соротью в Изборске, и И. В. Ляцкий, расположившийся в городке Владимирце. Действия русских воевод на этот раз отличались оперативностью.

По данным посольских дел, Оболенскому удалось разбить литовскую заставу в 5 тыс. человек, а Ляцкому — заставу в 6 тыс. человек (в пяти верстах от главных сил К. Острожского). Ляцкий затем разгромил и другую заставу, шедшую на помощь литовцам, и взял в полон воеводу Черкаса Хрептова. Наконец, заставу в 3 тыс. воинов разбили И. Колычев и П. Лодыгин. Энергично действовали под руководством наместника В. М. Салтыкова и осажденные в Опочке, которые перебили б тыс. литовцев и полонили воеводу Сокола[699].

Узнав о движении главных русских сил князя А. В. Ростовского, К. Острожский счел за благо отступить, оставив под Опочкой «все воинское устроение». Весть о победе достигла столицы Русского государства 24 октября[700]. Попытка Сигизмунда оказать военное давление на русских дипломатов полностью провалилась. Это, конечно, только ухудшило положение литовцев за столом переговоров в Москве.

Ян Щит и Богуш прибыли в Москву 3 октября. Но как только здесь получено было известие о походе Острожского, послов задержали в Дорогомилове. Лишь после разгрома литовцев и отхода Острожского с русской территории Василий III дал согласие принять литовских представителей. В переговорах с ними участвовал и С. Герберштейн. Московский государь торжественно заявил, что готов примириться с Сигизмундом ради своего «брата» Максимилиана и из-за того, чтобы «рука бесерменская не высилася и государи бы бесерменские вперед не ширились, а христианских бы государей над бесерменством рука высилася и государства бы христианские ширились»[701]. Эта расплывчатая формулировка о «бесерменских государях» вообще давала русским дипломатам возможность интерпретировать ее так, как это они считали для себя подходящим, и одновременно создавала впечатление готовности России пойти на вступление в антитурецкую лигу.

Гораздо труднее приходилось обеим сторонам, когда нужно было от деклараций переходить к рассмотрению конкретных условий мира. И русские, и литовские дипломаты начали торг с «запроса». Василий III заявил, что Сигизмунд «неправдою» держит «отчину» русских князей — Киев, Полоцк и Витебск. Пикантность этого заявления состояла в том, что справедливость русских требований фактически была признана по договору 1514 г. России с Империей, и, когда русские дипломаты сослались на этот договор, Гер-берштейну пришлось отводить их ссылку тем, что Шнит-ценпаумер заключил его «не по государя нашего велению»[702].

Со своей стороны литовские послы говорили о том, что им «из старины» принадлежит не только Смоленск, но и Новгород, Псков, Вязьма и Северщина. Разговор, словом, велся на столь различных языках, что о взаимопонимании не могло быть и речи. Прояснила, но не облегчила ситуацию позиция, занятая Герберштейном. С имперского представителя спала маска беспристрастного третейского судьи в споре. Он ясно высказался за передачу Смоленска Литве, подсластив эту пилюлю, преподнесенную своим русским друзьям, ссылкой на пример Максимилиана, отдавшего Верону ее гражданам. Но отказываться от старинного русского города, присоединенного с таким большим трудом, в Москве не собирались.

Не возражая в принципе от продолжения переговоров, но на более реалистичной основе, московские дипломаты решительно отклонили предложения Герберштейна. Имперскому представителю не оставалось больше ничего другого, как покинуть Москву. 22 ноября он вместе с московским послом дьяком В. С. Племянниковым отбыл к имперскому двору. Еще ранее (18 ноября) уехали из русской столицы литовские представители[703].

Итог первой миссии Герберштейна в Москву для него был безрезультатным. Русская же сторона добилась возобновления сношений с Империей, нарушенных после Венского конгресса. Москве стала ясна позиция Империи в русско-литовском споре, а Вена могла составить себе совершенно превратное представление о склонности Василия III к антитурецкому союзу.

В том же ноябре 1517 г. в Москву прибыл человек Василия Шемячича, сообщивший, что крымцы, приходившие на путивльские места, разбиты за рекой Сулой этим энергичным князем-воином. И как раз в это самое время на Руси неожиданно умер Абдул-Латиф, судьба которого в последние годы так волновала Москву, Крым и Казань[704]. Лаконичный характер летописной записи, стремление московского правительства доказать, что смерть бывшего казанского царя произошла «от бога», дают И. И. Смирнову основание полагать, что смерть Абдул-Латифа была насильственной[705].

Эта гипотеза находит подтверждение в рассказе Герберштейна.

Имперский посол сообщил, что некогда в Кашире был «независимый властелин». Его оболгали Василию III, сказав, что-де он составил заговор с целью убить великого князя. Подтверждением известия явился якобы тот факт, что «властелин Каширы» приехал на охоту к великому князю с оружием. Тогда он сразу же был схвачен и отправлен с «государственным секретарем» М. Ю. Захарьиным в Серпухов, где должен был «жить в заключении». Вот здесь-то его М. Ю. Захарьин и отравил, заставив выпить кубок с ядом «за благополучие своего государя»[706]. Речь, без всякого сомнения, идет об Абдул-Латифе, владевшем накануне смерти Каширой.

Смерть Абдул-Латифа, казалось, облегчила положение Василия III, ибо благодаря ей великий князь получил возможность использовать в качестве претендента на казанский престол своего ставленника Шигалея. Но она привела и к тяжелым последствиям. С трудом налаженные добрососедские отношения с Казанью снова грозили полным разрывом. У Мухаммед-Эмина и тех, кто стоял у него за спиной, развязывались руки для переговоров с Крымом о наследнике престола. Мухаммед-Гирей должен был также встретить в конечном счете известие о смерти Абдул-Латифа с явным неудовольствием.

В марте 1518 г. Москву снова посетил орденский посол Дитрих Шонберг[707]. Во время переговоров обе стороны многословно изъяснялись в любви и дружбе. Относительно же денежной помощи, которую орденский дипломат стремился выколотить из великокняжеской казны (для найма 1 тыс. пеших воинов), Василий III держался осторожно. Он согласился в конечном счете только на то, что пошлет своего дьяка Андрея Харламова во Псков, где «казна… готова», и при первом извещении о начале войны Ордена с Польшей обещанная сумма будет направлена в Крулевец (Кёнигсберг). Д. Шонберг также информировал московского государя о посольстве императора Максимилиана к гроссмейстеру Ордена. Убеждая Альбрехта в необходимости борьбы с турецким султаном, император писал, что польский король будет «отовсюду неверными отягчен, и недобро, что король прогонится, а царь всеа Руси велик учинится»[708]. Василий III еще раз мог убедиться в пропольской позиции императора Максимилиана.

С Дитрихом Шонбергом к Альбрехту Бранденбургскому 22 апреля отпущен был русский посол Елизар Сергеев, который должен был разъяснить гроссмейстеру Ордена позицию русского правительства. 1 августа Сергеев вернулся в Москву и сообщил, что Орден пока еще не готов к войне с Польшей, что он еще ждет результатов посредничества императора в его споре с Сигизмундом[709]. Переговоры в Крулевце с папским легатом Николаем Шонбергом (братом Дитриха) не дали никакого эффекта. Альбрехт решительно настаивал на возвращении Польшей земель, которые он считал орденскими владениями[710].

Летом 1518 г. Василий III готовился к продолжению войны с Великим княжеством Литовским. Он решил нанести ответный удар на литовское вторжение 1517 г. И на этот раз (как перед последним походом на Смоленск) походу предшествовала широкая церковная подготовка. 2 июля (на праздник Риз Положения) состоялась торжественная церемония переноса икон Спаса и Божьей матери из Владимира в Москву. Шествие проходило с «псалмопением и молебны»[711].

К этому времени в Москву вернулся после майской поездки на Волок Василий III, куда он ездил «на потеху» с братьями Семеном и Андреем, и в Троицу «помолитися и благословитися, хотя поити на…Жихдимонта». После возвращения великий князь отдал распоряжение «поновити» старые иконы, а также сделать к ним «киоты и пелены»[712].

Однако неожиданные события заставили московского государя воздержаться от личного участия в предполагавшемся походе. В Петров пост (до 29 июня) и после него лили непрерывные дожди, вызвавшие наводнения и гибель хлебов. А 26 июня неожиданно умер брат Семен[713]. Калужский удел, возможно, поступил к великому князю еще раньше[714]. Возникают сильные подозрения, что Семен Иванович (проявлявший еще в 1511 г. желание бежать в Литву) отправлен был на тот свет не без содействия великого князя[715].

Военная кампания началась посылкой в июне из Лук к Полоцку новгородского наместника В. В. Шуйского с войсками. Из Смоленска в Литовскую землю двинулась рать князя М. В. Горбатого, из Стародуба — полки князя Семена Федотовича Курбского, с Белой к Витебску — князе A. Д. Курбского и А. Б. Горбатого. По русским сведениям, B. В. Шуйский пожег полоцкие посады, князь М. В. Горбатый и другие воеводы, пройдя Молодечно, Марков и Лебедев, «воевали Литовскую землю и по самую Вильню» (не дойдя до нее 30 верст). Семен Курбский воевал в районе Слуцка, Минска, Новгородка и Могилева, князья Андрей Курбский и Андрей Горбатый «пожгли» острог у Витебска. В августе воеводы вернулись «и сташа на рубежах»[716].

Несмотря на победную реляцию посла Василия III Мухаммед-Гирею, в действительности набег не был столь удачным. По псковским сведениям, пушечный обстрел Полоцка, осажденного новгородскими полками В. Шуйского и псковскими И. Шуйского, больших результатов не дал. А тут еще к осажденным подоспела помощь от Сигизмунда. Литовский воевода Волынец ударил по русским полкам «и потопоша их много в Двине. И отъидоша от Полоцка, ничтоже получи»[717].

По литовскому рассказу, под Полоцком Альбрехт Гаштольд разбил отряд в 15 тыс. русских, а Юрий Радзивилл — в 5 тыс. человек. В плен якобы попали князья Иван Бухнер (Буйнос) Ростовский, Александр Кашин и до 200–300 человек воинов[718]. Словом, никакого реального влияния ни на ход войны, ни на дипломатические переговоры военные действия 1517 и 1518 гг. не имели[719].

В самый разгар летней кампании, 27 июля 1518 г., в Москву вернулся из поездки в Инсбрук В. С. Племянников в сопровождении имперского посла Франческо да Колло. Теперь имперского представителя сопровождал и папский легат Антоний де Конти («От Комит»)[720]. Крупные успехи Селима I (захват Египта) и его прямая угроза европейским державам заставляли Империю и папу предпринять новую попытку склонить московского государя к борьбе с турками или во всяком случае добиться замирения его с Сигизмундом. Если не Россия, то во всяком случае Польша должна, по мысли императора и папы, стать барьером на дальнейшем пути турок в Европу.

Было и еще одно обстоятельство, объясняющее появление папской миссии в Москве. После бесед в столице России Д. Шонберга у того создалось впечатление (ошибочное), что здесь склоняются к принятию унии с католической церковью[721]. Это было сообщено в Рим. И 4 июня Лев X направил буллу Василию III, содержащую предложения участвовать в «крестовом походе» против турок и, кроме того, вступить в лоно католической церкви[722]. Послание до Василия III не дошло, а иллюзии в Риме оставались. Ф. да Колло повидал пользовавшегося известным влиянием при московском дворе ученого-медика Николая Булева, сторонника идеи соединения церквей. Разговоры с ним также могли содействовать созданию впечатления у папского и имперского дипломатов о наличии на Руси прокатолических тенденций.

Ф. да Колло и А. де Конти, как и ранее Герберштейн, начали свое обращение к Василию III с того, что изобразили страшную картину опасности, надвинувшейся на весь «христианский мир» с Востока. В тех же тонах было составлено и послание Максимилиана к московскому государю от 20 апреля 1518 г. Отсюда следовало, что христианские монархи должны объединить свои усилия для борьбы с турками и прекратить всякие междоусобия. Примерно в то же время папа Лев X провозгласил пятилетнее перемирие между всеми христианскими государями (13 марта 1518 г.)[723]. Василий III ответил, что он готов заключить мир с Сигизмундом, но что переговоры должны вестись непосредственно с литовскими послами. Условия мирного соглашения русская сторона выдвигала прежние: мир между державами возможен только после возврата России ее «отчины» (Киева и других городов), которую сейчас Сигизмунд держит за собой. Впрочем, перемирие на пять лет Василий III соглашался заключить на условиях сохранения существовавших в то время границ и обмена пленными (после Оршинской битвы в Литве и Польше все еще находилось много русских пленников)[724].

Для выяснения позиции Литвы к Сигизмунду 16 августа из Москвы по поручению имперского посланника отправился Ян фон Турн, но только после приезда 14 декабря в столицу «Янова человека» точка зрения короля стала ясной. Литовская сторона соглашалась на перемирие, но без размена пленными и при том условии, чтобы в перемирных грамотах «городов бы имяны не писати»[725]. В противном случае перемирие, по мнению литовской стороны, могло привести к фактическому признанию Смоленска русским владением. На это русское правительство не склонно было соглашаться. В конце концов посольству Ф. да Колло удалось добиться заключения перемирия сроком на один год (от Рождества, т. е. 25 декабря 1518 г.), в течение которого послы могли вернуться к Максимилиану, довести до его сведения результаты переговоров и возвратиться для их продолжения в Москву.

Обнадеживающие новости поступили из Крыма. 4 марта 1518 г. в Москву возвратился сын боярский Василий Иванович Шадрин (из рода Вельяминовых), который был взят в плен крымцами во время набега 1516 г.[726] Вместе с И. Челищевым Шадрин являлся как бы неофициальным уполномоченным России при дворе Мухаммед-Гирея. Вернувшись на Русь, он посвятил московского государя в сложную расстановку сил в Крыму. Среди татарской знати боролись две группировки: одну из них возглавлял воинственный сын Мухаммед-Гирея Богатыр-Салтан, другую (прорусскую) — влиятельный мурза Аппак[727]. Победа русских войск над К. Острожским способствовала в то время тому, что в Крыму одержало верх стремление к мирному урегулированию отношений с Россией.

В августе из Крыма вернулся и официальный посол московского государя Илья Челищев, а с ним мурза Кудояр с уверениями Мухаммед-Гирея в дружбе. Крымский царь сообщал о набеге на литовские земли, который совершил его сын Богатыр-Салтан с дядей Ахматом[728]. Однако шертную грамоту Мухаммед-Гирей все же пока не дал. Обмен посольствами «на высшем уровне» задерживался, но сообщалось, что в Москву посылается с миссией мурза Аппак. 12 сентября в Крым отправился «ближний человек» (или, как мы бы сказали, личный представитель) Василия III Останя Андреев. Он должен был поторопить крымского царя с присылкой мурзы Аппака и шертной грамоты на верность Москве. Сообщалось при этом, что посол Василия III князь Ю. Д. Пронский отправляется в Крым, но он задержится в Путивле до тех пор, пока на Русь не прибудет Аппак[729].

Завершив первый этап переговоров с имперскими послами и Крымом, великий князь отправился в Волоколамск «на потеху» (14 сентября — 26 октября). Вернувшись в Москву, он в ноябре отпускает в Крым мурзу Кудояра и Илью Челищева, уже известного крымской знати[730]. Кудояр и Челищев должны были еще раз напомнить крымскому царю, что Ю. Д. Пронский не поедет в Крым до тех пор, пока не выедет на Русь Аппак. Русский посол должен был приложить все усилия, чтобы крымский хан принес шерть московскому государю. 30 декабря состоялась прощальная аудиенция литовских послов при дворе Василия III, а 4 января они покинули Москву[731]. Однако продолжения переговоров не последовало: 11 января 1519 г. Максимилиан скончался[732]. По возвращении в Италию Ф. да Колло написал «Записки» о своей миссии в Россию, вышедшие в Падуе только в 1603 г.[733] К сожалению, эти «Записки» не переведены на русский язык и известны только по небольшим извлечениям, сделанным Н. М. Карамзиным[734].

В декабре 1518 г. произошло событие, которого долго ожидали со страхом в Казани, тревогою в Крыму и надеждою в Москве. Умер казанский царь Мухаммед-Эмин. Болел он тяжело и долго; его «порази бог язвою неисцелимою от главы до ногу, и люте боляше, три лета на одре лежаше, весь кипя гноем и червьми, и врачеве же и волхвы его не возмогоша от язвы тоя исцелити его»[735]. 29 декабря с известием об этом в Москву прибыло посольство Кул-Дербыша, которое от имени Казанской земли просило пожаловать их новым царем[736].

Медлить было нельзя, ибо не дремал и Крым. Туда после смерти Мухаммед-Эмина казанская знать направила «посылку» (посольство). Крымский царь хотел было поставить на царство в Казани своего брата Сагиб-Гирея, но опасность, грозившая со стороны Турции, а главное — распри с влиятельными мурзами Ширинами (близкими к Ши-галею и детям Ахмата) не позволили ему на этот раз активно вмешаться в казанские дела[737]. 6 января 1519 г. Василий III посылает в Казань одного из наиболее близких к нему лиц, М. Ю. Захарьина (причастного, как мы помним, к смерти Абдул-Латифа), и дьяка Ивана Телешова. Они объявляют казанцам великокняжескую волю: «Великий государь жаловати и беречи хочет, а дает им на Казань царя Шигалея Шиховриарова царевича». Эта кандидатура была принята, и Захарьин вернулся в Москву, сопровождаемый торжественным посольством казанцев, в состав которого входили Абибазей, Булат, князь Ширина, «земский князь» Шайсуп и бакшей Бозюка. 1 марта Шигалей и казанские мурзы дали запись в том, что им «дела великого князя беречи и неотступным им быти». Через неделю (8 марта) Шигалей с этими послами, а также князь Д. Ф. Бельский и знакомые уже казанцам М. Ю. Захарьин с Телешовым отправились в Казань. В апреле Шигалей был посажен на царство, казанская знать приведена к шерти[738].

[697] ЦГАДА ф. Оболенского, № 42, л. 13 об. Текст от слов «А приходило» и до конца основан на Софийской II летописи.

[698] ПЛ, вып. 1, стр. 98.

[699] ПДС, т. 1, стб. 337–339. Эти данные, сообщенные имперским послам, очевидно, преувеличены. В Крым из Москвы писали, что А. В. Ростовский разбил заставу в 4 тыс. человек, И. Колычев- в 2 тыс., а Ляцкий — в 5 тыс. человек (Сб. РИО, т. 95, стр. 480–481). По повести, помещенной в летописях, под Опочкой убито 4 тыс. человек (ИЛ, стр. 171; ПСРЛ, т. XXI, стр. 594). По другим данным, убито 5 тыс. (Сб. РИО, т. 53, стр. 234). Зато по польским сведениям, в сражениях убито было 60, а ранено — 1400 человек (, t. IV, N LXVI, p. 205).

[700] Сб. РИО, т. 35, стр. 503. О походе польских войск к Опочке см. также: ПСРЛ, т. IV, стр. 540, 612, 613; т. VI, стр. 259–260; ПЛ, вып. 1, стр. 99-100; вып. 2, стр. 260–261; РК, стр. 61; Э, л. 67; Сб. РИО, т. 35, стр. 502–503; т. 53, стр. 47, 51–52;, t. IV, N CCXLIII, p. 191; Stryjkowski, str. 391.

[701] Сб. РИО, т. 35, стр. 502–503, 506–507.

[702] Сб. РИО, т. 35, стр. 513.

[703] Сб. РИО, т. 35 стр. 500–547; ПДС, т. 1, стб. 184–190, 315–318. По русским летописям (ошибочно), отъезд Герберштейна датируется 18 ноября.

[704] ПСРЛ, т. VI, стр. 260; т. VIII, стр. 263; Сб. РИО, т. 95, стр. 476–494. В ноябре крымцы нападали на Подолье (Stryjkowski, str. 391).

[705] И. И. Смирнов. Восточная политика Василия III. — «Исторические записки», 1948, кн. 27, стр. 25. О русско-крымских и русско-турецких отношениях в 1508–1517 гг. см. также: Г. Ф. Карпов. Отношения Московского государства к Крыму и Турции в 1508–1517 гг. — «Московские Университетские известия», 1865, прил., т. I. М., 1865, стр. 213–244.

[706] Герберштейн, стр. 108.

[707] Сб. РИО, т. 53, стр. 40–56.

[708] Сб. РИО, т. 53, стр.46.

[709] Сб. РИО, т. 53, стр. 57–82.

[710] «Acta Tomiciana», t. IV, N 372. См. послание Василия III от 28 ноября 1518 г. Альбрехту, одобряющее его твердую позицию в переговорах с Н. Шонбергом (СГГД, ч. V, № 85; Сб. РИО, т. 53, стр. 102). Подробнее см.: Forstreater, S. 87–91; В. H. Балязин. Россия и Тевтонский орден в 1466–1525 годах, стр. 69–70. О И. Шонберге см. также: Пирлинг, стр. 298–301.

[711] ПСРЛ, т. VI, стр. 261–262; т. VIII, стр. 264–265.

[712] ПСРЛ, т. VI, стр. 251; т. VIII, стр. 264. Иконы были отправлены обратно во Владимир после «поновления» только в сентябре 1519 г.

[713] ПСРЛ, т. VI, стр. 262; т. VIII, стр. 263–264.

[714] Впрочем, Серенек стал владением князя Юрия (РИБ, т. II, № 34).

[715] С. М. Каштанов. Последние уделы, стр. 293.

[716] Сб. РИО, т. 95, стр. 535; ср. РК, стр. 63; ПСРЛ, т. XXX, стр. 143.

[717] ПЛ, вып. 1, стр. 100. По польским сведениям, Полоцк осадила русская рать в 2 тыс. человек (М. Bielski. Kjonika Polska, t. V, str. 189–190).

[718] К. Pulaski. Machmet-Girej, str. 309–310.

[719] Герберштейн, стр. 20; А. В. Кашин и И. А. Буйное Ростовский упоминаются в разрядах в походе от Лук к Полоцку в полку левой руки под «7027 г.» (РК, стр. 64). Не ошибочен ли этот год в разрядах? Позднее их встречаем среди воевод под 1520/21 г. (РК, стр. 65, 67). В разрядах говорится о возврате войск, ходивших к Полоцку И сентября. Может быть, поэтому и весь разряд отнесен к 7027 г. Записей за 7026 г. в разрядах нет.

[720] ПСРЛ, т. VI, стр. 262; т. VI, стр. 265. В посольских делах приезд В. С. Племянникова датируется 16 июля, а Ф. да Колло — 27 июля (ПДС, т. 1, стб. 341, 358). Ср. верющую грамоту Максимилиана от 16 апреля 1519 г. (СГГД, ч. V, № 83). О миссии Ф. да Колло и А. де Конти см.: Ubersberger, S. 139–144.

[721] После поездки 1518 г. в Россию Д. Шонберг составил записку о разговорах с влиятельным казначеем Ю. Траханиотом на тему о соединении церквей (Joachim, t. II, N 12–13; Ubersberger, S. 149–151).

[722] Переписка паи с российскими государями в XVI веке. СПб., 1834, стр. 94–97.

[723] Пирлинг, стр. 298.

[724] ПДС, т. I, стб. 405–406.

[725] ПДС, т. I, стб. 436.

[726] Сб. РИО, т. 95, стр. 386, 494–507.

[727] Подробнее см.: В. Е. Сыроечковский. Мухаммед-Гирей…стр. 51–52 и др. О позиции Аппака см. также: С. О. Шмидт. К характеристике русско-крымских отношений второй половины XVI в. — «Международные связи России до XVII в.». М., 1901, стр. 366–375.

[728] Сб. РИО, т. 95, стр. 508–528; К. Pulaski. Machmet-Girej, str. 307–309.

[729] Сб. РИО, т. 95, стр. 528–560.

[730] Сб. РИО, т. 95, стр. 560–571; ПСРЛ, т. VIII, стр. 265; ПДС, т. I, стб. 441.

[731] ПДС, т. I, стб. 470.

[732] ПСРЛ, т. IV, стр. 265; т. XIII, стр. 30; т. XX, стр. 397; ИЛ, стр. 174. В марте 1519 г. Василий III послал грамоту «чинам» Римской империи, в которой настаивал, чтобы они избрали на престол того, кто благоприятно относится к России (СГГД, ч. V, № 87).

[733] Frances da Collo. Trattamento di pace… Padua, 1603. См. Карамзин, т. VII, прим. № 174.

[734] Карамзин, т. VII, прим. № 355–356, 358, 384–385, 387, 392, 399.

[735] КИ, стр. 63.

[736] ПСРЛ, т. VI, стр. 262; т. VIII, стр. 266; г. XXX, стр. 144 (умер царь 18 декабря); ПДС, т. I, стб. 411, 428; Зимин, стр. 37; Тихомиров, стр. 108.

[737] Сб. РИО, т. 95, стр. 668. Подробнее см.: И. И. Смирнов. Восточная политика Василия III, стр. 30, 32.

[738] ПСРЛ, т. VI, стр. 263; т. VIII, стр. 266–267; т. XXX, стр. 144 (царь «Шаислам» отпущен в Казань 10 марта и посажен там 18 мая); Тихомиров, стр. 108–109; Герберштейн, стр. 147. Сообщение «Казанской истории» о том, что Шигалея сопровождал Ф. Карпов (КИ, стр. 64), нужно признать домыслом: оно не подтверждается другими источниками. Достоверность его без каких-либо дополнительных данных признает И. И. Смирнов (И. И. Смирнов. Восточная политика Василия III, стр. 34).