Россия на пороге Нового времени. (Очерки политической истории России первой трети XVI в.): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Наконец, той же весной было завершено Алевизом Новым и строительство великокняжеского дворца. 7 мая Василий III торжественно переехал в новые каменные палаты[387].

Но строительством в Москве дело не ограничивалось. Распространение крупной осадной артиллерии делало необходимым создание городов-крепостей на основе новой планировки и с применением новейшей строительной техники. Весной 1509 г. приступили к возведению деревянного «града» на Туле, где позднее (к весне 1514 г.) была построена каменная крепость[388]. Тула имела большое военно-стратегическое значение на южных рубежах страны.

В ходе крепостного строительства 1506–1508 гт. были укреплены южные границы Руси (Тула), восточные рубежи (Нижний Новгород), северо-западные (Иван-город, Псков и Великий Новгород) и западные, правда в меньшей степени (Дорогобуж и Белая). Россию теперь опоясывала цепь городов-бастионов на случай всевозможных неожиданностей со стороны крымцев, казанцев, ливонцев и литовцев.

Уроки Казани и войны 1508 г. заставили Василия III задуматься над судьбой той системы удельных княжеств, которую он получил в наследство от отца. Удельные братья оказались неспособными эффективно участвовать в осуществлении военных кампаний даже на востоке. Однако без их вооруженных сил трудно добиться того массированного удара, который мог бы обеспечить победу над сильным противником с запада[389]. Не было у Василия Ивановича уверенности и в том, что его братья смогут избежать искушения захватить великокняжеский престол или отъехать в Литву, как это пытался сделать сам князь Василий в 1500 г., позднее вовсе отстранивший законного наследника престола. Особые опасения Василию внушал князь Юрий Иванович. Следовательно, необходимо было более тесными узами привязать удельных братьев к своей великокняжеской колеснице. Выполнить это было тем труднее, что Василию III приходилось считаться с завещанием отца. Где-то около 1507 г. по воле Ивана III был создан Калужский удел князя Семена Ивановича[390]. От 18 января 1509 г. сохранилась первая жалованная грамота на бежецкие владения, выданная самим Семеном Ивановичем[391]. Впрочем, власть князя Семена была больше номинальна, чем реальна. Во всяком случае от его имени в мае 1510 г. поземельные споры разбирал великокняжеский писец князь В. И. Голенин[392]. Это, конечно, вызывало недовольство князя Семена, которое должно было как-то проявиться впоследствии.

Нашлась управа и на князя Юрия. У него в виде предостережения была отобрана волость Сурожик и ее в «кормление» передали татарскому царевичу Шейх-Аулияру из рода хана Большой орды Ахмата[393].

Младший брат Василия Андрей в это время еще удела не получил и обычно находился при самом Василии III как почетное лицо, не обладающее никакой реальной властью.

14 февраля 1509 г. «в нятстве» умер бывший наследник престола Дмитрий Иванович[394]. «Одни полагают, — писал Герберштейн, — что он погиб от голода и холода, а по другим — он задохся от дыма»[395]. Известие о смерти Дмитрия великий князь должен был встретить только с облегчением. Теперь он мог позаботиться о судьбе своего княжения не только при жизни своей, но и после смерти. Формального препятствия к этому теперь не существовало.

Во время Псковского похода (23 сентября 1509—17 марта 1510 г.) Василий III и составляет свое первое завещание[396]. Духовная должна была закрепить сложившуюся в первые годы правления Василия III систему междукняжеских отношений. Более точно о ее содержании мы ничего не знаем, ибо она была уничтожена при составлении второй духовной в 1533 г., которая тоже до нас не дошла. Великие князья московские в XVI в. предпочитали уничтожать документы, которые не соответствовали их политическим интересам.

Главный вопрос духовной 1509 г. касался, конечно, престолонаследия. Кому завещал великое княжение Василий III? Детей у него не было. Со старшими братьями (особенно с Юрием) отношения были резко испорчены. В таких условиях вряд ли Василий III склонен был бы считаться с практикой XIV в., когда наследовал старший из оставшихся в живых братьев великого князя. Этому порядку нанес удар еще дед Василия III — Василий II Темный, покончивший с притязаниями Юрия Галицкого. Нам представляется, что престол свой Василий Иванович оставлял наиболее близкому к нему лицу из своего семейства — зятю Петру, брату двух «царей»: Абдул-Латифа и Мухаммед-Змина. Именно Петр сопровождал всегда Василия III в трудные походы (например, 1509–1510 гг.) или оставлялся «местоблюстителем» великокняжеского престола в Москве[397].

Еще 21 декабря 1508 г. Василий III и его советники («бояры») приняли важное решение — выпустить из заточения брата царевича Петра Абдул-Латифа. 29 декабря он приносит шерть на верность великому князю и получает Юрьевец в «кормление»[398]. В этой важной политической акции сказалось стремление Василия III наладить отношения с Крымом и Казанью. Активизация западной внешней политики должна была опираться на умиротворение с южными и восточными соседями России. Мать Абдул-Латифа Нур-Салтан (жена Менгли-Гирея) да и сам Менгли-Гирей с сыном Мухаммед-Гиреем настойчиво просили помиловать бывшего казанского царя.

1 марта 1509 г. с сообщением о пожаловании Абдул-Ла-тифа из Москвы в Крым выехало торжественное посольство боярина В. Г. Морозова в сопровождении крымского посла Магметши[399]. В Крыму оно встречено было благосклонно, и в сентябре к великому князю пришли грамоты крымского царя, извещавшего о победе над ногайцами и просившего

о помощи в дальнейшей его борьбе с Астраханью[400]. Но ввязываться в какую-либо авантюру на востоке до решения вопроса о Литве Василий III не хотел. Поэтому просьба Менгли-Гирея осталась без ответа. Вместе с тем, идя навстречу крымскому царю, московский государь перемещает Абдул-Латифа из небольшого Юрьевца в крупный город Каширу, о чем в свое время ходатайствовал Менгли-Гирей[401].

Особенно напряженными в 1507–1509 гг. были отношения Василия III с его двоюродным братом князем Федором Борисовичем Волоцким. Причин у волоцкого князя для недовольства своим державным братом было более чем достаточно. Еще великий князь Иван III захватил себе удел бездетного брата Федора — Ивана, прикрыв этот «разбой» духовной грамотой самого рузского князя. Завещан же был Этот удел Иваном III также не Федору, а Юрию Дмитровскому и Дмитрию Углицкому. Особенно двусмысленную роль, с точки зрения князя Федора, в составлении «завещания» Ивана Борисовича играл волоцкий игумен Иосиф, который был «духовным отцом» Ивана III и, конечно, отстаивал именно его интересы, а не Федора Волоцкого, хотя его монастырь находился на территории Волоцкого княжества.

Со своей стороны и Василий III был крайне раздосадован неуспехом «казанского дела» 1506 г., проваленного при непосредственном участии волоцкого князя.

Некоторое время открытого столкновения между князьями удавалось избегнуть. Но не более того. Во всяком случае, отправляясь в Казанский поход в 1506 г., князь Федор составляет духовную, в которой (в отличие от своего брата) не завещает московскому государю свою вотчину на случай смерти (у Федора детей не было), а пишет, что его владениями должен наследовать сын, если он у него родится. Вопрос же о судьбе Волоцкого удела в случае бездетности князя в завещании оставался открытым.

Если у Федора Волоцкого не было практически никакой возможности причинить более серьезную неприятность самому Василию III, то досадить его клеврету Иосифу он, конечно, мог. Правда, в духовной 1506 г. еще не заметно следов особого охлаждения князя к игумену крупнейшего монастыря его удела. Волоцкий игумен не был духовником Федора, но в его обитель должно было перейти после смерти князя большое село Буйгород[402].

Князь Федор был крутым и своенравным правителем. Поэтому в Волоцком княжестве установились довольно странные порядки. В послании Б. В. Кутузову (1511 г.) Иосиф Волоцкий так рисует удельное самовластие тех лет. Взойдя на престол, князь Федор не только «почал грабити монастыри свои все». Он систематически грабил горожан, особенно зажиточных торговых людей. Он, например, забрал себе все деньги у вдовы некоего Прони, который был «на Волоце человек добр торговой». Прослышав о богатстве детей и внучат Никиты Собинина, князь Федор «держал их в железах да мучил месяца со два», в результате чего получил 30 руб. денег и 500 четвертей хлеба. Еще более трагичной была судьба торгового человека Бориса Горохова изо Ржевы. Этот «добрый человек», по словам Иосифа Волоцкого, «могл не за одну тысячю рублев». Князь Борис Васильевич до своей смерти «жаловал его». Иное дело князь Федор — тот сразу же после того, как получил Волоцкий удел, взыскал с Горохова 1200 руб., отдал его на поруки и продолжал грабить ежегодно, пока тот не умер.

Это были не единичные случаи, а регулярно производившееся изъятие денежных средств. «А у городцкых людей велит клети[403] обыскивати, да у которых денег нет, и он велит жита имати, а у кого скажут денги, ино велит пытати». Так, некоего Лапшу, который был «заживен» (т. е. зажиточен, богат), четырежды пытали, чтобы добиться от него денег. Когда князь велел сжечь старца Фофана с сыном (из Возмицкого монастыря), у которого нашли 60 руб. и подозревали в сокрытии еще большего капитала, «не осталося в городе никакова человека… которой бы не плакал, видевши такову муку и смерть страшну неповинных людей». Князь Федор применял систему поручительства за богатых горожан, которые должны были регулярно давать ему денежные средства. Но это не помогало. Началось бегство из городов Волоцкого удела. В самом Волоколамске запустело до 270 дворов. Своеобразной данью были обложены и жители Ржевы.

Жестокому грабежу подвергались и крестьяне: «Християн почел грабити городских и сельскых, как почел княжити, не точию богатых, но и убогых». Так, узнав, что в поместье Судака живет богатый крестьянин, князь Федор велел этого крестьянина пытать. Только бегство в Шапкову слободу спасло его.

Достоверность мрачной картины, нарисованной Иосифом Волоцким, подтверждает духовная грамота князя Федора. Из этого документа мы видим, что действительно князь не брезговал всевозможными «займами». Он должен был Федору Вепрю 300 руб., неким Алексею и Дмитрию 100 руб., Бахтияру Носу 60 руб. и т. п. Вероятно, в связи с поборами находится распоряжение князя Федора дать по завещанию «городцким людем волочаном двацать рублов» да «городцким людем ржевичем тритцать рублов и два рубля без четверти».

При этом поражаешься, что среди ближайшего окружения волоцкого князя, упомянутого в духовной, нет ни одной более или менее известной княжеской или боярской фамилии. Удельное управление окончательно себя скомпрометировало в волоколамских землях, и не было, пожалуй, ни одной социальной силы, которая бы поддержала удельные претензии любого из родичей великого князя.

Особенно острыми были отношения Федора Борисовича с самим Иосифом Волоцким. Это объяснялось не столько строптивым нравом князя, сколько его стремлением укрепить свои экономические и политические позиции в Волоцком уделе. Сразу же после смерти своего брата князь начинает вести совершенно непримиримую политику по отношению к монастырю, направленную на подрыв его материальной базы. Федор Волоцкий отбирал зачастую не только то имущество, с которым постригались в монастырь его бояре, слуги, но выкупал имущество вкладчиков за половинную цену, отбирал у старцев ценные иконы и книги и т. д.[404] Об отдаче долгов, конечно, не могло быть и речи. Когда Иосиф Волоцкий прислал к князю Герасима Черного с напоминанием

об этом, то разгневанный князь грозился избить его кнутом. Угрозы следовали одна за другой. Князь грозился избить не только Герасима, но и других монахов Волоцкого монастыря[405]. За весь период ссоры (1503–1509 гг.) Федор Борисович не передал в монастырь ни одного земельного пожалования.

Разорвав отношения с Иосифом Саниным, князь приблизил к себе настоятеля старинного Волоцкого Возмицкого монастыря архимандрита Алексея Пильемова[406]. Возмицкий монастырь становится придворной обителью волоцкого князя[407], а Алексей Пильемов — его верным соратником в борьбе с Иосифом. Федор Борисович по совету Пильемова внушает монахам Волоцкого монастыря покинуть Иосифа Санина и перейти «на Возмище»[408]. Эта пропаганда подействовала. Решили перейти в более спокойную обитель 10 монахов. Трое из них бежали со всем своим имуществом, один был пойман на дороге. Когда Иосиф обратился к Пильемову с просьбой вернуть монастырское имущество, то ему в этом было отказано[409].

Положение Иосифа становится совсем затруднительным, он решает покинуть монастырь. К тому же и волоцкий князь требовал его удаления[410]. Но это решение Иосифа Санина вызвало противодействие всей братии. Монахи говорили, что они при пострижении отдали все имущество в монастырь, а без Иосифа Федор Борисович вконец разорит «святую обитель»[411]. Волоцкий игумен пытался задобрить Федора Борисовича новыми дарами, но Федор требовал полного подчинения монастыря. Его дьяки Микула Воронин, Алеша Скобеев, Копоть передали следующий ответ: «Волен-де государь в своих монастырех, хочет жалует, хочет грабит»[412]. С этим уже Иосиф согласиться никак не хотел. Необходимо было найти нового могущественного покровителя, который согласился бы поддержать монастырь против вымогательств волоцкого князя. Не помогали Иосифу его послания на «грабящих божии церкви», в которых он косвенно бичевал Федора Борисовича[413], не мог помочь ему и новгородский архиепископ Серапион, чиновников которого также грабил Федор Борисович Волоцкий[414].

Оставался один могущественный владыка, которому подчинялись и архиепископ Серапион, и князь Федор Борисович, — это московский государь. Иосиф Санин к тому времени уже пользовался большим влиянием при московском великокняжеском дворе. Этому способствовали совместная борьба Ивана III и Иосифа Санина с еретиками и связанными с ними политическими группировками, враждебными московскому государю, а также защита волоцким игуменом интересов Ивана III при составлении завещания рузским князем. Иосиф Санин превосходно знал случаи, когда московские государи брали под свою опеку русские монастыри «от удельного насильства»[415].

В феврале 1507 г. Иосиф Санин посылает грамоты великому князю и митрополиту Симону. В них он просит принять монастырь в «великое государство»[416]. Акция волоцкого игумена имела успех. Василий III взял монастырь под свое покровительство. Впрочем, это не означало поступления монастыря к великому князю в полную административно-юридическую зависимость: доходы с монастырских земель по-прежнему шли волоцкому князю. Лев Филолог сообщает, что при переходе в великое княжение «земля же и села монастырская в коейждо лежашая области сим неподвижном в их области быти, дани же и доходы, якоже и преже, своему их князю, все по воли его да творятся»[417]. Сохранились позднейшие жалованные грамоты князя Федора Борисовича, по которым монастырь платил ему известную сумму денег со своих земель[418]. Остался монастырь подчиненным и новгородскому архиепископу[419]. Но великий князь с этой поры являлся его верховным главой (в частности, он назначал игуменов)[420].

Переход Волоколамского монастыря под великокняжеский патронат был совершен без ведома новгородского архиепископа Серапиона, хотя этот монастырь находился в его церковной юрисдикции. Такое самовольство волоцкого игумена привело в конечном счете к столкновению его с Серапионом, который принадлежал к числу идейных противников иосифлян.

После перехода Волоцкого монастыря в великое княжение два года Серапион напрасно ждал сообщений об этом от Иосифа Санина. Никаких вестей от него не последовало.

Позднее волоцкий игумен отговаривался тем, что в это время в Новгороде был мор («поветрие») и посланного им инока Игнатия Огорельцова, доехавшего до Торжка, люди великого князя («заказщикы») не велели пускать в Новгород[421]. Жизнеописатель Иосифа Савва, стараясь оправдать поведение волоцкого игумена, сообщает даже, что он еще до своего обращения к великому князю хотел было просить разрешения у Серапиона, но вследствие мора этого сделать было невозможно. Поэтому Иосиф решил известить новгородского архиепископа позднее. И что якобы после перехода монастыря в великое княжение великий князь сам обещал довести до сведения Серапиона о всех событиях, «егда поветрие минется»[422]. Однако позднее Василий III якобы позабыл исполнить обещание. Это, несомненно, позднейший домысел услужливых последователей волоцкого игумена, старавшихся оправдать поведение своего патрона. Ни в сочинениях Иосифа Санина, ни в послании Серапиона мы не находим свидетельств о «добрых намерениях» волоцкого игумена и московского государя.

[387] ПСРЛ, т. VI, стр. 53, 247; т. VIII, стр. 249.

[388] ПСРЛ, т. VI, стр. 250; т. VIII, стр. 250; Герберштейн, стр. 105. Воеводы на Тулу отпущены 4 мая 1514 г. (РК, стр. 53). Если дата одного из кратких летописцев не ошибочна, то каменный град начали делать еще в 1507/08 г

[389] В военных действиях 1507–1508 гг. участвовали только воеводы князей Дмитрия и Юрия (РК, стр. 38–39).

[390] В 1506/07 (7015) г. «из [у] дела» от кн. Семена Ивановича посланы были воеводы В. Т. Юрлов-Плещеев, кн. А. В. Кашин и Булгак Денисьев (Э л. 37 об.). Еще в декабре 1505 и марте 1506 г. калужские грамоты подписывал сам Василий III (АСЭИ, т. I, № 304, 568; Можайские акты, № 1).

[391] АИ, т. I, № 17.

[392] ГБЛ, Троицк, кн. 518, л. 37–40; С. М. Каштанов. Из истории последних уделов. — Труды МГИАИ, т. 10. М., 1957, стр. 289.

[393] Упомянут как владетель Сурожика в декабре 1508 г. (Сб. РИО, т. 95, стр. 50). Вероятно, владел им и ранее. В сентябре 1507 г. упоминается его воевода Канбар (РК, стр. 38). В конце 1512 г. уже владеет Городцом (РК, стр. 49). Кому в это время принадлежал Сурожик, не ясно.

[394] ПСРЛ, т. VI, стр. 249; т. VIII, стр. 250; т. XXIV, стр. 216 (6 февраля 1508 г.).

[395] Герберштейн, стр. 13.

[396] Позднее летописец упоминал духовную Василия III, которую тот писал, «едучи в Новгород и во Псков» (ПСРЛ, т. VI, стр. 268). Подробнее см.: А. А. Зимин. Княжеские духовные грамоты, стр. 279–280.

[397] Подробнее см.: А. А. Зимин. Иван Грозный и Симеон Бекбулатович в 1575 г. — «Из истории Татарии», сб. IV. Казань, 1970, стр. 145–148.

[398] Сб. РИО, т. 95, стр. 42–43, 49–50; СГГД, ч. V, № 55, стр. 38–39; ч. II, № 26, стр. 30–31; № 27, стр. 32–34; ПСРЛ, т. VI, стр. 248–249; т. VIII, стр. 250.

[399] ПСРЛ, т. VI, стр. 250; т. VIII, стр. 250; т. XXVIII, стр. 334 (30 марта); Сб. РИО, т. 95, стр. 52–69.

[400] Сб. РИО, т. 95, стр. 69–83.

[401] См. грамоту Абдул-Латифа от 28 февраля 1512 г. из Каширы (ААЭ, т. I, № 154).

[402] ДДГ, № 98, стр. 408. Подробнее см.: А. А. Зимин. Княжеские духовные грамоты, стр. 273–276.

[403] В издании текста опечатка: «плети».

[404] Библиографическая летопись, т. I. СПб., 1914, стр. 62.

[405] Послания, стр. 210.

[406] Пильемовы — потомки Сабуровых. Очевидно, Алексей — монашеское имя не Андрея Федоровича Пильемова (Родословная книга, ч. I, стр. 240), а другого лица.

[407] Федор Борисович пожаловал в 1506–1507 гг. Возмицкому монастырю Артемовскую пустошь (ЛОИИ, собр. рукоп. № 125, л. 318–318 об.). Утверждение Иосифа, что Федор грабил все монастыри, неверно (Послания, стр. 217).

[408] Для этой цели князь Федор Борисович посылает своего слугу Алешу Скобеева в монастырь (Послания, стр. 216).

[409] Послания, стр. 216. В другом послании Иосиф пишет, что бежали пять монахов (там же, стр. 185).

[410] «Велит изыти из обители» (ВМЧ, сент. 1-13, стр. 476).

[411] Послания, стр. 216; ср. ВМЧ, стб. 476.

[412] Послания, стр. 220.

[413] А. А. Зимин. О политической доктрине Иосифа Волоцкого, стр. 173.

[414] Послания, стр. 199.

[415] Послания, стр. 201–202, 209.

[416] ПСРЛ, т. XXIV, стр. 216; Послания, стр. 338.

[417] Чтения ОИДР, 1903, кн. 3, стр. 41.

[418] АФЗХ, ч. 2, № 45, стр. 44–45; № 55, стр. 56.

[419] Е. Е. Голубинский. История русской церкви, т. II, ч. 1, стр. 638–639.

[420] См., например, историю поставления на игуменство Даниила (ВМЧ, сент. 1-13, стр. 491–492) и Ефимия Туркова.

[421] Послания, стр. 207, 194; ВМЧ, сент. 1-13, стб. 477; в Новгороде еще осенью 1507 г. был мор «железою» (чума, бушевавшая и в других европейских странах). Умерло тогда 15 396 человек (НЛ, стр. 312; ПСРЛ, т. IV, стб. 468–469; ПЛ, вып. 1, стр. 91; Никольский, стр. XLI; К. Г. Васильев, А. Е. Сегал. История эпидемий в России. М., 1960, стр. 41).

[422] ВМЧ, сент. 1-13, стб. 477; ср. стб. 478.