Темп: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Следующей сценой был приезд в Гравьер Арндта, привезшего в чем-то вроде коробки для соли прах своей сестры; он предложил Араму захватить его с собой в ту самую Германию, где молодежь беспрестанно пела и маршировала, жгла огни на вершинах и занималась множеством других, столь же интересных вещей. Арам не колебался ни секунды. Выбор просто невероятный, когда он думает об этом сегодня, прежде всего потому, что он был сделан в Швейцарии, где грохот сапог раздавался буквально над головами, а главное, если вспомнить о том, что только-только случилось в этой зловещей стране с бедной Эрминой, столь зачарованно смотревшей на свое германское Эльдорадо, — черная металлургия и прочее, — а потом превратившейся в пыль и полностью уместившейся в миниатюрном гробике, который Арндт поставил на угол буфета.

Арндт нуждался в помощнике, в ученике — вот он и возьмет Арама в качестве партнера для «Вознесения на небеса», «Ребенка, поднимаемого на волоске» и прочих колдовских штучек, составлявших часть его выступления, в которых иллюзия достигалась лишь в том случае, если возраст мальчика-участника не превышал двенадцати-тринадцати лет. Арам подходил как нельзя лучше. Арндт и прибавил ему на афишах еще это имя Мансур, чтобы сильнее разжечь любопытство публики и поманить воображение германцев ковром-самолетом арабских сказок.

Однако вовсе не заманчивые проекты Арндта повлияли на решение Арама последовать за ним: он хотел расстаться не со Швейцарией, а только с Гретой, не желая быть свидетелем усилий и уловок влюбленной девушки — свежей и, разумеется, полной жизни швейцарки, приближающейся к своему тринадцатилетию, — направленных на то, чтобы лавировать между ним и своим студентом-медиком. А все потому, что в ней присутствовали оба эти инстинкта, причем ведь иначе и быть не могло. После бегства Арама в Германию она вскоре вышла замуж, но все говорили о том, что ее первый сын, ставший таможенником, был от Орландо. Как тут не думать Араму, что он оказался прямой, основной причиной того, что Грета не вступила в брак раньше, вынуждавшей ее хитрить, возможно даже породившей какие-то мелкие драмы, о которых он, будучи ребенком, к тому же не слишком разбуженным, корпевшим над своими пешками в запахах сухого дока, естественно, ничего не знал. И вот, освободившись, она принялась наверстывать упущенное. Родила полдюжины крикунов, которые потом стали размножаться в свою очередь. Какой семейный портрет, если она доживет до своей бриллиантовой свадьбы! Тот ее образ, который сохранялся у него, оставался недосягаем для картины такой плодовитости. Нет, он совсем не стремился узнать, во что превратилась маленькая русалка Цугского озера. В сущности, чем она была для него в течение тех одиннадцати лет? Истина продолжала оставаться смутной и трудной для анализа. Ей он был обязан своим несколько суеверным вкусом к той ослепительной молодости, которой светятся некоторые люди. Чувством распахнутости жизни. Отказом чрезмерно переживать по какому бы то ни было поводу. Но главное, он был ей обязан своим влечением, своей восторженной реакцией на определенный тип женщин. Чему-то вроде страны Аркадии внутри себя.

Забыл ли Орландо и впрямь то приключение былых времен или же оно для него мало значило? Очевидно, за свою сногсшибательную молодость он расплачивался забвением того, чем нечаянно одаривала его жизнь. У Арама все было по-другому. Метка от крупных партий, как проигранных, так и выигранных, навеки запечатлевалась в его сознании. А партия закончилась не слишком хорошо. Не был ли он обречен, подобно некоторым игрокам, бесконечно анализировать все фазы партии, которая завершилась его отступлением и устранением? Конечно, нет. Однако у него все же не было намерения попасть в ловушку, поставленную Орландо, и увидеть, как Грета возникает в новом, настоящем времени в окружении уток и кур и четырех-пяти созданий ее собственного производства. А главное, со всем висящим на ней грузом существования, в котором он никак не участвовал, грузом плоти, удвоившейся в объеме и в площади. Лучше и не делать попыток представить себе, во что могли превратиться эта грудь, эти руки, эти губы, ее дыхание, слегка приподнимавшее простыню, когда, чтобы подавить смех, она натягивала ее до бровей, ясный аромат мелиссы, пропитавший подушку под их двумя сдвинутыми головками, а вообще-то предназначавшийся для защиты от комаров.

Мог ли такой восторг длиться долго? На этот вопрос Арам вынужден был ответить отрицательно. Может быть, именно Орландо, который с помощью совсем не обязательного в такой вечер намека воскресил эти картины, способствовал сохранению у него определенного образа Греты, поскольку поссорил его с ней как раз в тот самый момент, когда она должна была претерпеть метаморфозу и вступить на путь, где ей предстояло стать супругой, матерью со всеми вытекающими последствиями. Отвратительно! Мерзость! Чистейший ужас, если вспомнить о той безумной любви, которую рассказать могли бы разве что птицы небесные, разве что внимательные, сидящие на своем частоколе чайки. Любви, столь же не связанной с первопричинами, как и со всем тем, что могло бы из нее получиться, любви, лишенной корней и не имеющей иной опоры, кроме себя самой или той уверенности, которую дает незаменимое присутствие другого.

— Ну все, теперь я ухожу!

Слова эти, несмотря на царивший вокруг них гам, были услышаны за соседними столами и, надо думать, встречены с сожалением. Тонкие замечания и остроты, принадлежащие Орландо, ходили по городу и за его пределами, правда деформированные болтовней тех сирен, что поют лишь с чужого голоса, лишь с чужого текста. Взгляды этих молодых и в основном красивых девушек, сидевших на диванах с меняющейся геометрией, можно сказать, не отрывались от него весь вечер. Выходил он зрелищно, прокладывая себе дорогу плечом, с улыбкой на губах, обращаемой поочередно всем встречным, словно приходил сюда каждый вечер и каждое лицо ему было знакомо. И ни малейшего признака усталости. Полезный пример для его пациентов. Хотя вряд ли можно было ожидать, чтобы кто-то из них находился в этот час в «Гиге».

Может, он счел, что сделал еще недостаточно, что они еще не квиты с Арамом и этой подразумеваемой публикой вокруг него? Этот выход не мог завершиться без какой-нибудь удачной фразы, которая стала бы изъявлением благодарности всем этим людям за молчаливое одобрение его речей. И она к нему пришла — если, конечно, он ее не придумал заранее — в гардеробе.

— Я где-то вычитал изречение старого доброго короля Дагобера, произнесенное им, когда он был при смерти: «Со всякой хорошей компанией приходится в конце концов расставаться!» При этом он обращался к своим собакам.

Дверь «Гига», частного клуба, закрылась за ними, и они оказались на лестнице, где звуки цыганского хора и бубнов, доносящиеся из «Царевича», тотчас заменили ритмы поп-музыки.

— Можно было бы поехать на лифте, — прозаически заметил Арам, думая о трех этажах, которые нужно преодолеть до вестибюля «Ласнера».

— А зачем? — возразил Орландо. — Разве мы не в форме? Можно и повторить. Осень в Пирее, это вам что-нибудь говорит? — Откуда я извлек это?.. Ладно, это из нее, из жизни. Ты знаешь такую дефиницию Биша: «Жизнь — это совокупность функций, которые сопротивляются смерти».

В этот вечер это слово возникло в их разговорах впервые. Сначала в связи с Дагобером, а теперь с этим… Биша. Первое имя напомнило Араму одну песенку, второе не ассоциировалось ни с чем, разве что с больницей.

Холл был пуст. Прозрачные панели, заменившие дверной тамбур, расступились перед ним. Арам наполнил легкие запахом тишины и ночи. Орландо стал ждать, пока подадут его машину.

— Значит, я буду в Лондоне раньше тебя и, возможно, встречу там Дорию… Госпожа Дория Изадора Робертсон в огнях своей великой премьеры. Как она поживает? В последний раз я ее видел мельком здесь, на берегу, в «Библосе»; она заказала себе бифштекс-шароле. Великолепна, по-прежнему великолепна. Сколько уже времени… между вами?.. Знаешь, здесь ведь все еще говорят… но, может, это импресарио Дории Изадоры распускает такие слухи… что именно из-за нее ты оставил свои…

Он не закончил фразы. Портье подогнал машину к подъезду, не глуша мотора. Теперь Орландо, похоже, торопился вернуться домой.

— Значит, — сказал он, — увидимся через неделю. Скажем, в понедельник. Или лучше во вторник. В то же время. А пока спокойно отдыхай. Все прекрасно, старина. Кстати, это был хороший повод увидеться. Правильно сделал, что приехал. Ведь ты же любишь наши места.

Он уже сел за руль.

— Следующий раз, не забудь, ты мне расскажешь про того типа из Гштада… Что до остального, делай что хочешь., все, как ты привык… а если что не так, примешь эту штуковину, что я тебе дал. Но не много. Одну дозу, не больше.

Когда Арам возвращался через холл к лифту, дежурный в регистратуре сказал, что ему звонили из Лондона и что перезвонят через полчаса. Он поблагодарил и поднялся к себе ждать звонка от Дории…

Конечно, он бы предпочел забраться под одеяло, а не крутиться вокруг постели в ожидании этого звонка. Как, интересно, Дория всегда умудряется, где бы он ни был — на ледяном припае или под противомоскитной сеткой, — разбить ему ночь? И при этом непонятно: во имя чего? Разве что для нее это определенный способ быть постоянно в контакте и знать, вернулся он домой или все еще где-то бродит; способ получить информацию, один он или с кем-то?

В эту ночь все происходило несколько иначе. Когда он позвонил в лондонский «Ласнер» из Нью-Йорка, ее не оказалось на месте, и он попросил передать г-же Робертсон свои сожаления и объяснить в общих чертах, что заставило его изменить маршрут. Хотя она, должно быть, находится на грани нервного срыва при мысли, что ее фильм может потерпеть фиаско, она все же не может не желать получить какие-нибудь дополнительные объяснения о таком изменении маршрута. Конечно, до сих пор он не давал ей оснований думать, что у него тоже может быть головокружение, мигрень, несварение желудка. Поэтому ей трудно понять, как это он мог ускользнуть, убежать, оставить ее одну лицом к лицу с этой враждебной и льстивой сворой, раздваивающейся между раболепием и желанием кинуть ее в костер. Предлог, шитый белыми нитками, этот крюк через Швейцарию! Не хотел ли он уклониться от присутствия на премьере фильма? Не было ли у него в постели в самый этот момент какой-нибудь девки, к примеру студентки из Техаса, приехавшей посетить Европу ten dollars a day?[28] И что это за девка?.. Пусть он не надеется, что ему все так легко сойдет! Вот в таком приблизительном тоне. А то о чем бы им еще говорить?..

Если Дория звонила ему в этот час, — когда в Лондоне все продюсеры, прокатчики, журналисты, организаторы спектаклей уже в основном спали и не должны были пытаться ей дозвониться, — то, значит, только для того, чтобы разоблачить его липовый предлог, его туманное оправдание и чтобы сказать ему в глаза ту правду, которую он, следуя их негласной договоренности, никогда бы и не подумал, случись что-либо подобное действительно, от нее скрывать. Как, впрочем, и она тоже. Сейчас, правда, у нее были другие заботы. Да к тому же она была не одна: рядом с ней находился ее, как она его называла, «ливанский муж», заинтересованный в судьбе этих катушек еще и потому, что вложил в них кучу денег, если не из своего кошелька, то из мобилизованных им чужих капиталов.

Дория не любила, когда ей говорили о Хасене как о муже. Компаньон, не больше. Она встретила его еще в те времена, когда сражалась в underground[29] кинематографе, как в катакомбах какой-нибудь новой цивилизации, рисковавшей так навсегда и остаться в подземелье. Именно ему она обязана финансированием самых первых съемок. При этом результаты оказались не слишком обнадеживающими. А теперь, когда будущее выглядело более лучезарным, ей не было никакого резона «расставаться с золотым тельцом».

А кроме того, Хасен должен был вот-вот покинуть сей мир в облаке гашиша. Так нагадала ей одна предсказательница, и она делала вид, что этому верит. Этой историей она терзала Араму уши уже больше года.

Что касается моральной поддержки и способности укрепить ее психику, то здесь Хасен приравнивался ею к нулю. А если во время их телефонных разговоров Арам вдруг выражал притворную веру в такую поддержку, то ему приходилось выслушивать, что между нею и этим мешком с миллионами вообще никогда ничего не было и что, с другой стороны, — и об этом знал весь кинематографический мир — даже тогда, когда он был еще на что-то способен, его интересовали только мальчики.

На что Арам, чтобы поддержать беседу, не упускал случая заметить, что уж ему-то это известно лучше, чем кому бы то ни было, поскольку он сам был объектом его внимания в ту пору, когда работал в chess club Бронкса, где разносил пиво и разную отвратительную еду между столиками с сидевшими за шахматными досками игроками. Он, Хасен, тоже приходил в этот клуб и оказался одним из первых его supporters. К тому же именно благодаря ему, благодаря этому несчастному Хасену, о котором Дория не переставая злословила, они и познакомились спустя несколько лет. Разве она забыла?

Это воспоминание их тотчас примиряло. К счастью для них, счет за переговоры поступал на коммутатор отеля. Им казалось совершенно естественным, что их диалоги ведутся вот так, на огромном расстоянии, и не стоят им ни цента, ни сантима, ни лиры, ни сотой доли эскудо. Однако этой ночью — хотя схема была уже отработана вплоть до мельчайших деталей — звонок заставлял себя ждать.

Его взгляд упал на номер журнала «Гостеприимство», издаваемого концерном и распространяемого во всех его отелях, лежащий на мраморной доске сооружения из хрома и плексигласа, между телефоном и пепельницей, где на матовом фоне выделялись первые буквы названия отеля под птичьим профилем. Что касается этой эмблемы, то было трудно с уверенностью сказать, сокол это или же орел. Один годился для Египта и Аравийского полуострова, а другой мог сойти для Америки, а также — из-за Альп — для Швейцарии. Из всех возможных моделей, представленных Тобиасу для окончательного выбора, он отклонил изображения гренландского белого сокола, скандинавского кречета и азорского коршуна на том основании, что ареалы этих птиц, способных украсить флаг, никогда не принадлежали к освоенному концерном региону. Можно лишь гадать относительно мотивировки окончательного решения. Амулет, талисман, идеограмма, нечто соизмеримое с завоевательскими амбициями, которые позволили таким людям, как фон Пфиффер, фон Альтисхоффен, Цезарь Риц, Шарль Баэлер в Африке, Сэмюэл Шеферд в Египте, Тобиас, в разных уголках мира распространить свое господство и свое влияние.

Ожидание затягивалось. Арам взял журнал и рухнул в одно из кресел, обитых суровым полотном, которое сразу же его облегло, словно обняло огромной сложенной ладонью.

[28] Из расчета десять долларов в день (англ.).

[29] Подпольный; здесь — авангардистский (англ.).