-- Занимались антисоветской деятельностью?
-- Нет.
Строка в конце страницы: "Допрос прерывается. Время: 23.30". Как положено, в конце каждой страницы подпись допрашиваемого. Круглая такая. С завитушками.
А потом лист второй: "Допрос продолжается. Время 1.30".
-- Состояли в антисоветской организации?
-- Да.
-- Занимались подрывной деятельностью?
-- Да.
В конце - подпись. Очень мало похожая на подпись на первом листе. За эти два часа деду перебили пальцы так, что он не мог держать ручку. Что еще сломали, отбили, изуродовали, выдавили... - не знаю. В середине лета, когда его переводили в другую тюрьму, он выкинул из окна вагон-зака записку. Как не странно - дошла. До семьи. Он писал: "Признаю весь их бред. Иначе просто забьют. Уезжайте". Семья уехала. Спаслась. Потом война, отец ушёл добровольцем на фронт в первых числах июля. К сентябрю из его батальона осталось шестеро. Потом... "Великий могучий Советский Союз"... Оттепель, застой, распад... Мы сидим в приёмной областного управления СБУ. Отец почти не видит, и я читаю своему отцу вслух протокол допроса его отца.
-- Такой-то состоял в вашей антисоветской организации?
-- Да.
-- А такой-то?
-- Да.
-- А такая-то?
-- Да.
Эту женщину, заведующую библиотекой, не взяли в 38-ом. В тот год план по "врагам народа" выполнили без неё. В 39 органы ушли на "освобождённые и добровольно присоединившиеся" территории. Эту даму просто расстреляли. СС в 41.
-- В 31-ом вы распускали антисоветские клеветнические слухи о якобы тяжёлой жизни колхозного крестьянства?
-- Да.
Это был "Голодомор", когда из дорожной канавы перед домишком деда через день вынимали трупы умерших от голода. Когда детей не пускали на улицу, потому что оголодавшие, озверевшие люди просто рвали относительно сытых городских детей на мясо. Конечно - "клеветнические слухи".
Я читаю отцу вслух и вдруг он говорит: "Стоп. Повтори." Повторяю.
-- Ваш двоюродный брат состоял в вашей антисоветской организации?
-- Да.
-- А где он живёт?
-- В Киеве, на Подоле. Улица... А вот номер дома и квартиры - не помню. Могу показать.
Отец смотрит на меня: "Он был там за два дня до ареста. Они были очень дружны, часто встречались, переписывались. Он не мог не знать адрес."
Как удалось деду после ночи непрерывного избиения и допроса, со сломанными и не собранными в гипс пальцами и еще не знаю чем... Как ему удалось сохранить ясность ума, твёрдость духа, системное мышление? Превратить поток своих "да, состоял, подрывал, клеветал" в лазейку для спасения хоть одного родного человека?
"Кадры решают все". И - всех. И самих себя. Внутренние органы, которые сами себя переваривают. При некоторых заболеваниях. Поэтому их постоянно не хватает. И никто не пошёл на Подол на известную улицу искать человека. Хоть и с известными органам именем и фамилией. И адресный стол не запросили. Хотя все - всё население прописано и проживает...
И этот человек так никогда и не узнал, что только две цифры адреса, которые дед, избитый и переломанный, сумел "забыть", отделяли его от этого ужаса. От смерти. А потом была... жизнь того человека. Война и возвращение в Киев. Дети. Которые никогда не знали и не узнают, что само их существование - следствие "забывчивости" моего деда. Там уже их дети, внуки, правнуки. Сейчас уже - в разных странах, на разных континентах. Решают свои проблемы, радуются и огорчаются. Женятся и разводятся. Живут. Много людей. Которых могло бы быть. Если бы не дед.
А подпись у него так и не восстановилась. До самого конца. Последняя - 23 сентября 1938. Под "Ознакомлен" на решении Особой тройки. С секретарём с выразительной фамилией Честнейший. "Приговорить к расстрелу". Через два дня приговор был приведён в исполнение. А через 60 лет... Там на кладбище нет этих могил. Просто на самом краю - красная кирпичная стенка. Невысокая, мне - по грудь. Скромная табличка: "Жертвам сталинских репрессий"...
Я не дед. Слабее. Меня не бьют, не ломают пальцы. Но... рассыпался. От боли, от страха, от одиночества. И... - попытался прилепится, приспособится. Без всяких задних и передних.