— А?
— Санинструкторшу-то тогось…
— Что?
— Убило ее, Зайчиков.
— Ааа… Да. Жаль.
И медленные хлопья на лицах людей… Не тают, не тают, не тают…
— Идут?
— Не, — высунулся старшина и тут же упал обратно.
— Вот ты знаешь, Зайчиков…
Бывший доцент, а ныне рядовой Красной Армии молчал…
— Я, конечно, всякое видал, а тут чего-то.
Петренко вдруг замолчал, а Зайчиков продолжал мигать, когда снежинки падали на ресницы. Часто так мигал.
— Рокочет что-то? — вдруг озабоченно приподнялся на локте Петренко. — Не… Показалось.
И он снова успокоился на дней неглубокой траншеи. И опять закурил.
— Зайчиков!
— М? — сонно ответил рядовой, обнимая винтовку как маму.
— А пойдем в атаку?
Зайчиков пошевелился и внимательно посмотрел на старшину:
— Зачем?
— Да надоело… Понимаешь, я все про санинструкторшу нашу…
Петренко с силой потер лоб. Где-то хлопнула мина. И старшина опять приподнялся:
— Не, не идут… Так о чем я? А… Понимаешь, бегу я, значит, по траншее. А она сидит у блиндажа и в зеркало смотрится. И так это… Прихорашивается, понимаешь? Волосы там поправит, по щеке чего-то погладит. И смотрит в это зеркальце, понимаешь?
— Ну?
— А я добежать и не успел до нее. Как ахнет, ее пополам, тьфу ты, а тут еще и расчет «максимовский» накрыло. И немцы пошли, я за пулемет — щиток дырявый, кожух тоже — а работает! А она, понимаешь, рядом лежит, пополам ее порвало, и руками так по земле — скрёб, скрёб. И вот — ничего не слышу, только вот это вот — скрёб, скрёб… Понимаешь?
— Понимаю, — равнодушно ответил Зайчиков, ничего не понимая и не собираясь понимать. Под низким небом, на которое он смотрел, неслись дымные клубы сгоревшего железа.
— А вот ихние бабы небось по Бременам своим да Гамбургам в ратуши свои ходят, — вдруг зло сказал Петренко и плюнул на землю. Тоненькая ниточка слюны, зацепившись за небритый подбородок, потянулась к шинели. — А наши вот… Эх…
Петренко вздохнул, и Зайчиков сухо подтвердил в ответ:
— Да. Эх.
А потом они замолчали. Зайчиков просто смотрел в дымное небо, а Петренко шевелил губами, словно высчитывая что-то.
И они замолчали. А о чем говорить-то перед смертью? Все уже давно сказано за всю жизнь.