Желтый дом. Том 1: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А путь сверху невозможен.

— Значит, надо откуда-то сбоку или изнутри. Что именно? У меня на этот счет некоторые идейки. Но сначала давай добавим!

Новенькая

В отделе философии стран Востока появилась новая сотрудница. Младшая научно-техническая, с самым низким окладом (около восьмидесяти рублей). Поскольку институт постоянно рос и ширился, такого рода сотрудницы появлялись регулярно, и никто на это не обращал внимания. Сотрудницы эти были обычно страшненькие, глупенькие. После нескольких скандальных историй и персональных дел институтские бабники на таких не соблазнялись даже в сильном перепитии. Но на этот раз случай был особый. Новенькая сотрудница была совсем молоденькая, сразу после школы (если не считать провала при поступлении в университет), свеженькая и весьма миловидная. И институтские «женихи» (матерые разведенные и собирающиеся разводиться бабники и молодые неженатые младшие научные сотрудники) зачастили под самыми различными предлогами в комнату, где новенькая сотрудница считывала, резала и склеивала рукописи старших сотрудников отдела, славившихся далеко за пределами института своей необычайной тупостью, косноязычием и склочностью. Забрел в эту комнату «случайно» и МНС, предварительно почистив ботинки, сменив рубашку и приведя в порядок свою умопомрачительную бороду. Забрел и... Подумать только, до чего докатились эти мерзавцы!.. И заговорил с ней на непонятном иностранном языке. И она ему ответила на том же. Не иначе как на французском, решила заведующая сектором философии стран Ближнего Востока. Нет, по-моему на итальянском, заметила доктор наук Пискунова. А скорее всего, на английском, теперь у них (у кого?) модно болтать по-английски. Этот факт Вирусик молниеносно разнесла по всем отделам, секторам, группам и службам института. Институт насторожился, затаил дыхание, стиснул челюсти и скривил губы. Какая наглость, сказала Тормошилкина. Это ни в коем случае нельзя допускать!

Потом МНС пригласил новенькую в обеденный перерыв пойти перекусить в «стекляшку». И эта «сикушка»... Вот до чего докатилась нынешняя молодежь!.. Эта «сикушка» согласилась! И институт решил это безобразие прекратить, пока дело не зашло слишком далеко. Первой беседу с Сикушкой завела главная блюстительница институтской морали — заведующая научным кабинетом сорокалетняя девица Ниночка, сменившая с полсотни хахалей и в настоящее время сожительствующая (по слухам) с гомосеком (тоже по слухам) Качуриным. Зажав тоненькую Сикушку в угол своим мощным бюстом, она прочитала ей длинную нотацию о том, в какое ответственное учреждение она попала, какое огромное значение здесь имеет образцовое моральное поведение, как она должна вести себя и как должна слушаться ее, Ниночку. Ниночку сменил секретарь комсомольской организации, который говорил Сикушке то же самое, только прижав ее не в угол в коридоре, а к его секретарскому столу. Сотрудники сектора, сидевшие в одной комнате с Сикушкой и забегавшие сюда «на минутку», развернули систематическую и упорную кампанию по раскрытию ей глаз на подлинный облик МНС. Во-первых, нашептывали они друг другу с таким расчетом, чтобы она услышала, у него никаких перспектив как у ученого. Бездарь. Лодырь. Во-вторых, он отъявленный пьяница. В-третьих, у него баб перебывало больше тысячи. Переспит пару ночей, заделает ребенка и на другую переключится. Уклоняется от алиментов. И жмот, на аборты не дает ни копейки. Наконец, он водит сомнительные знакомства. Состоит на учете в КГБ и в психиатрическом диспансере.

Но меры не возымели желаемого действия. Однажды Вирусик сообщила, что видела МНС с Сикушкой вечером в кафе «Националь». Они пили вино и весело смеялись! Тормошилкина отозвала Тваржинскую на площадку этажом ниже, чтобы поговорить с ней как молодой (?) коммунист со старым коммунистом, и призвала ее подействовать на своего подчиненного. Тваржинская беседовала с МНС в своем кабинете более часа, запершись на ключ на два полных оборота. Конечно, сказала она, вы холостой молодой человек, она — совершеннолетняя. И никто к вам никаких претензий иметь не может. Но мой тебе совет: она — милая девчушка, женись. Из вас получится прекрасная пара. Только меня не забудь пригласить на свадьбу.

Жизнь прекрасна

Вышел аспирантский сборник. Он только назывался аспирантским, так как лишь одному аспиранту удалось протолкнуть свою статейку в него. Остальные статьи принадлежали докторам наук (две, и обе — Смирнящева), кандидатам наук (три, и все три — Сазонова), младшим сотрудникам, которые уже давно забыли про аспирантуру или вообще не помышляли о ней (десять, среди них — статейка МНС). Авторы, скупившие половину тиража, счастливые бродили с пачками книжек по институту и дарили всем направо и налево с трогательными надписями. Всем авторским коллективом преподнесли подарок Петину, всем его заместителям, Ученому Секретарю, «кадричке» Быковой, заведующей научным кабинетом и многим другим полезным лицам. МНС подарил по экземпляру Тваржинской, ее заместителю, всем заведующим секторами и их заместителям. Оставшиеся экземпляры он презентовал Добронравову, Учителю, Знакомому и одной молоденькой девочке, появившейся в отделе философии стран Востока с целью приобретения трудового стажа для поступления в университет, в который она не прошла по конкурсу в этом учебном году. Один экземпляр оставил родителям, один — Татьяне, один — себе.

— Уф, — сказал он. — Наконец-то избавился от этого дурацкого груза. Забавно все-таки. Знаю, что это — муть. И все равно приятно видеть эту свою муть напечатанной. А вдруг кто-то прочитает! Может, понравится кому-то! Может, сошлется кто-нибудь!

— Поздравляю, — говорит Учитель. — Я искренне рад за тебя. Это у тебя четвертая публикация? Для защиты вполне достаточно. Авось все образуется. Одним словом, жизнь прекрасна. Может быть, и я на старости лет последую твоему примеру. Очень уж заманчивая перспектива. Будем кандидатами. Потом лет десять будем мучиться — сочинять новые статейки и даже монографии. Ах, как сладко это звучит: мо-но-гра-фия!! Потом будем пробиваться на защиту докторских диссертаций.

— А что потом?

— Осознаем себя выдающимися учеными. Будем писать банальную ерунду на высоком теоретическом уровне и душить молодых талантливых ребят (если, конечно, такие появятся, что маловероятно) под предлогом защиты достижений мировой науки. И в конце концов подохнем, произведя вздох облегчения у одних и оставив равнодушными всех прочих.

— Невесело.

— Это еще ничего. Мы тогда, по крайней мере, сдохнем с надеждой на то, что потомки оценят наш выдающийся вклад в науку. А если без статей?! Если, о ужас, без мо-но-гра-фи-и?! Без вклада?!! Нет, так не годится. Надо непременно что-то сотворить. Что?

— Один мой знакомый в таком случае рвался дать по морде Железному Феликсу. Другой хотел взорвать Кремль или шлепнуть Шефа КГБ. Их, конечно, засадили куда следует. Если хочешь, можно поджечь мусорную урну в районе Лубянки, а еще лучше у «Националя». Там иностранцев полно. Знаешь, как зашебутятся переодетые агенты! Обсмеешься.

— Нет, я для этого староват. Лучше найдем тихое местечко, выпьем не торопясь, потоскуем о чем-то настоящем. Прочитал я тут недавно одну книжку. Заграничную, конечно. Наши я давно перестал читать. Книжка эта называется «Жизнь после смерти». Пользуется бешеным успехом. У нас за перевод ее на черном рынке дерут тридцатку. В чем дело, не могу понять. Возьми одно только название. Ведь чепуха. Смерть по определению есть прекращение жизни. А никто на это не обращает внимания. И в таком стиле вся книга.

— Не хотят люди умирать. Вот и ищут всякие зацепки.

— Нет, дело тут не только в этом. Тут глубже. Увлекаются такого рода книжечками в основном люди образованные, искушенные в современной науке.

— Но в чем-то ущербные, непреуспевшие, неудачники, пострадавшие. Ищут компенсацию. Нечто неподконтрольное начальству и не зависящее от социального положения и жизненного успеха.

— Похоже. Но все-таки еще не совсем то. Разумом я протестую против этой идиотской «жизни после смерти», а печенкой тоже тянусь к ней. Почему? Кажется, все очень просто. Прочитал предисловие, видишь — чушь, выкинь книжку, не читай дальше. Так нет же, перечитал пару раз. Некоторые места — по три и по четыре раза. В чем дело?

— Не знаю. Должно быть, есть какой-то разрез бытия, от которого нас тщательно оберегают и с детства приучают не смотреть в него, признавать несуществующим. А он на самом деле есть и как-то дает о себе знать.

— Это ближе к истине. Но все еще не то. Боюсь, что нам вообще не дано этого понять.

Голоса

Догадался ли ты, когда тебя убили, что ты умер?

Конечно. Я видел себя падающим с коня и с рассеченной головой.

Это было ужасно?

Нет. Я смотрел на это как на должное.

А что ты почувствовал?

Облегчение. Удивительную легкость. И не столько в физическом смысле (исчезла тяжесть), сколько в... Не могу сказать в каком. Будто я бился над какой-то очень трудной и очень важной задачей и вот нашел ее решение. Вернее, будто я нашел решение возможных задач.

Ты сказал, что видел себя убитым. И долго это длилось?