Избранное: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И они отправились через парк к вокзалу. Скамьи в парке пустовали, для влюбленных было, пожалуй, чересчур прохладно. Но когда они переходили деревянный мостик, утки все еще крякали в камышах.

А навстречу из города — какого города, не скажете ли? — поспешал один из юных нарочных. Видимо, он как раз выполнил очередное задание и летел лишь из чистого усердия, чтобы получить новое. Элегантный господин по фамилии д'Артез шутки ради вытянул в сторону левую руку, помешав юнцу проскочить по узкому мостику.

Тот и не пытался устранить препятствие, он пытался лишь улыбнуться, и это было трудно вынести.

— Извините, пожалуйста, господин д'Артез, — пролепетал в конце концов юнец.

Только представьте себе, ночью или ранним утром в так называемом курортном парке какого-то спящего города — и вдруг этакий юный нарочный лепечет: извините, пожалуйста. Нет, это и представить себе немыслимо. Это невыносимо.

— Э, беги своей дорогой, — сказал д'Артез, опустил руку я дал юнцу пройти.

— Еще один скороспелый юнец, — пробурчал д'Артез под нос.

— Откуда он знает вашу фамилию?

— Да с афишных тумб, должно быть. Вчерашние еще не заклеили.

Для столь элегантной внешности не слишком-то он любезен. И оба молча зашагали рядом, вышли из парка и попали на главную улицу. На какую же это главную улицу? Однако, не колеблясь ни минуты, они повернули налево, по направлению к вокзалу, ибо, где находится вокзал, всегда известно — чутье подсказывает. Если это Висбаден, то следующая большая поперечная улица не иначе как Рейнштрассе. Не находится ли там музей? Хотя о чем это говорит! В каждом городе есть музей, а перед ним львы из цветного мрамора, а то и зеленые сфинксы. Говорят, это символы. Дети, пробегая мимо по дороге в школу, с гиканьем карабкаются символам на спины, пока сторож их не прогонит.

Д'Артез остановился перед музеем и прислушался к чему-то отдаленному. К чему он прислушивался?

— Я едва держусь на ногах. Прошу прощения. В поезде я намерен отоспаться, этого мне должно хватить до следующего выступления. Что ж, господин Лембке. Весьма рад был познакомиться. С фамилией вы, бесспорно, освоитесь. Что же касается информации…

И он снова прислушался к чему-то отдаленному, по по-прежнему не слышно было ни звука.

— Мне что-то грустно. Не очень-то подобное расположение духа сообразуется с моей ролью, по мы еще не на сцене. Меня огорчают эти скороспелые мальчуганы. Нет, не их скороспелость, такое бывает в последнем классе или на первых курсах, никакой мелодрамы я в этом не усматриваю. Но что мальчуганов эксплуатируют и гоняют с бессмысленными заданиями под тем предлогом, что они-де вежливы и тактичны, а ведь их дурацкий компьютер просто не знает, как поступать со скороспелыми, вот это… это…

И д'Артез кулаком погрозил в направлении Всемирного планового института, но тут же осекся.

— Извините мне мой патетический жест. Да еще при такой декорации музей, сфинксы. Публика была бы шокирована. Господин в полном смысле слова и в столь элегантном костюме не грозит кулаком. Кому это он угрожает? Уж не нам ли он угрожает? Большинство рассмеется. Едва ли не все рассмеются. Нет, только единицы. А то, пожалуй, один-единственный. Нам требуются информаторы, умеющие держать язык за зубами. Всего хорошего, господин Лембке. Вот! Слышите? Мне давно пора.

Горделиво, с чувством собственного достоинства он удалился по направлению к вокзалу. Где-то вдалеке, на расстоянии трех-четырех улиц, слышалось громыхание мусоровозов. Они с грохотом подвешивали полные мусорные бачки на огромный крутящийся мусоросборник, а пустые с грохотом опускали на мостовую.

Грохот — самый верный признак, что город этот не обязательно Висбаден. В любом городе день начинается с громыхания мусоровозов.

Пер. с нем. И.Каринцева.

Рассказы и повесть

Кассандра

Что нам за дело до Кассандры?

Так сказал отец, и я отчетливо помню его лицо при этих словах. Он сидел у очага, напротив матери, склонившейся над рукодельем. Я ходил взад и вперед в глубине залы, в полумраке. Это я спросил отца о Кассандре. Сначала он будто и не расслышал вопроса; потом чуть приподнял голову и слегка повернул ее в мою сторону. При этом он сощурил глаза, и бесчисленные морщинки разбежались по его лицу. Собственно, морщинки были всегда — я думаю, от цепкости взгляда. Но сейчас они будто ожили и заиграли, а в узкой щелке между веками вспыхнул, отразившись, огонь очага. Когда он так смотрел на людей, те сразу терялись. Не знали, как это понимать.

Если говорить правду, мне и впрямь не было дела до Кассандры. Что она молодому, двадцатилетнему парню, у которого есть девчонка в порту и он тайком бегает к ней по ночам. Я бы и сейчас предпочел быть с нею, а не в обществе родителей, и прикидывал, как бы удрать понезаметней. Думаю, что отец эта понимал. Его не так-то просто было провести.

Но мать просила, чтобы я время от времени по вечерам задавал ему такие вопросы. Тогда прошло уже несколько месяцев с тех пор, как отец наконец-то вернулся из-под Трои и мы установили порядок в Итаке. После всех мытарств и тревог мы, собственно говоря, могли бы жить теперь в мире и спокойствии. По с отцом творилось что-то неладное — во всяком случае, мать беспокоилась за него. Ей казалось, что он скучает, что мыслями он не всегда с нами. По вечерам он часами мог сидеть напротив нее в полном молчании. Потом вдруг словно спохватывался, указывал на рукоделье и спрашивал, что это будет. Разумеется, сразу было видно, что он лишь прикидывается, будто ему это интересно.

Тогда мы еще не знали, что так было с большинством мужчин, проведших десять лет на войне. Они отвыкли от мирной жизни. А отцу, которого вдобавок еще и после войны несколько лет мотало по свету, приходилось совсем туго. Позже это внутреннее беспокойство так и увлекло его снова от нас, погнало в Додону, к жрецам, и умер он на чужбине. Да обретет он там мир, которого искал.

Мать, выходит, не зря опасалась; только я тогда этого не понимал. Днем и ночью она все измышляла, чем бы его занять и отвлечь. Будет лучше, думалось ей, если мы заставим его почаще рассказывать о своих приключениях. Но в этом и была ошибка. Теперь-то я знаю, что люди, действительно проведшие долгие годы на войне и игравшие в ней какую-то роль, говорят о ней неохотно. Речистыми бывают лишь те, кто наблюдал войну со стороны. Когда они приходили к нам и начинали: «А помнишь?..» — отец издевался над ними, недоверчиво восклицая: «Да не может быть!» По чаще всего он просто уходил, чтобы не слушать. В тот вечер я по чистой случайности спросил о Кассандре. Наверно, услыхал днем в городе ее имя. Я о ней только в знал, что она была троянской царевной и что по возвращении Агамемнона из Трои ее убили вместе с ним. Да, как вспомнишь… Что мне было за дело до Кассандры?

С тех пор все переменилось, и она меня очень даже интересует. Почти пятьдесят лет прошло. Хочется все это понять, разобраться в делах былого. Гости, приезжающие в Итаку, выспрашивают меня о троянской войне. Я хоть и не участвовал в ней, но они считают, что, как сын Одиссея, я должен знать о ней больше других. А в результате я сам узнаю о ней от этих любопытствующих больше, чем из рассказов отца, который был скуп на слова. Вот хотя бы поэты — они разъезжают повсюду, наводят справки, а потом из всего, что слыхали, делают гимны. Немало меж ними пустомель, и тут только и смотришь, как бы поскорей отделаться от них с помощью подарка. Но попадаются и серьезные люди — такой уже уедет, а ты все еще думаешь о нем. Одного я особенно часто вспоминаю. Вот только имя забыл. Кажется, он был родом из Малой Азии или с одного из тамошних островов. Довольно еще молодой, напивался жестоко, но даже и тогда говорил так, что заслушаешься. Страшно становилось за него. Он-то и спросил меня про Кассандру: знаю ли я что-нибудь о ней. Я спросил в ответ, почему он интересуется именно Кассандрой. Ведь не такую уж важную роль играла она во всей той войне. И он сказал: «Это вот как в ясный безоблачный полдень — вдруг видишь вдали на равнине или посреди кустарников поднимающийся ввысь голубовато-серый столбик дыма. Наверху он бесследно тает в сиянии небес. А ты стоишь и удивляешься — что за невидимый огонь там может гореть».