Июль, июнь, май: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Времени нету. Играй «Очи».

— Да нет, не надо, — поднялся с места главный комиссар. — Пусть именно поёт что-то современное. Эти «Очи» твои я кому продам? А мне нужно послушать, как она попсу гонит. Давай, дружок, что-нибудь заводное. Из «Ранеток» — знаешь?

Из «Ранеток» гитарист не знал, и заиграл старую добрую «Малиновку»; при первых аккордах Петровна начала двигать бёдрами и плечами, что, видимо, означало танец, но более походило на то, что она пытается одновременно сдерживать душащий кашель и резь в животе. От стыда мне захотелось спрятаться под креслом.

— Малиновки заслышав голосок, — запела Петровна, — припомню я забытые свиданья, две жёрдочки берёзовый мосток…

О, как отличалось её исполнение от классического, привычного! Да, я не знаток, я не умею на лету схватывать новые веяния в музыке; я соскочил с кресла, и полетел в фойе, но и там заливистый бас Петровны достал меня: «Прошу тебя, в час розовый напой тихонько мне…» Но сама она пела отнюдь не тихонько. Я убежал в буфет, с горя взял бутылку ненавистного пива и выпил, давясь, всю, до дна. Потом уселся за мокрым столиком и принялся тупо разглядывать деревянные панели на стенах, разрисованные нашим главным городским художником Аркадием Сюсько: добры молодцы и красны девицы водят меланхоличный хоровод среди берёзок; в сущности, работа очень неплохая, хотя в изобразительном искусстве я тоже не знаток.

Прошло полчаса. Из фойе послышались голоса членов комиссии. Слов я различить не мог, но, судя по всему, им понравилось. Они были в восторге. Они хохотали, довольные, и их низкий, бухающий хохот прорезали высокие разливы славикова резкого смеха; кажется, донеслись до меня и петровнины вкрадчивые смешки. Я осторожно высунулся наружу.

— Ну ты что? — завопил раскрасневшийся Славик. — Отец родной! Присоединяйся! Это же ближайший родственник певицы, её, можно сказать…

— Ага, — сказал один из комиссаров, подслеповато зыркнув на меня. Остальные и головы не повернули.

— Нет, я тебе точно говорю, победа обеспечена, — уверял Славика главный комиссар. — Ну кто с ней сравнится? У кого такой голосина? А ты боялся, дурила… Да мы с ней на Евровидение…

По-моему, поначалу боялся не Славик, боялась комиссия, но теперь всё повернулось иначе: Славик хоть и смеялся-смеялся, однако глаза его слегка потемнели, дружина же менеджеров оттаяла и легкомысленно веселилась; они обнимали Петровну все вчетвером, хлопали её по чему попало, целовали с двух сторон в щёчки… Петровна угрюмо, потаённо ликовала. Я вернулся домой и ещё пять дней прожил в полном одиночестве.

15

Был День города: первое воскресенье июля. С утра Славик позвонил мне и попросил прийти в парк: будет концерт и на нём выступит Петровна, — впервые перед большой публикой. Я тотчас вышел на улицу. Мирные граждане потихоньку поспешали к Песочному парку, где и должны были состояться главные торжества. Туда же Славик увёз на своём Опеле Петровну. Я пошёл следом, пешком. Над летними улицами невнятно грохотала трансляция концерта из Песочного парка: ансамбль народной песни и пляски «Свиряночка» звонко пел что-то жалостное.

На подходах к парку я безошибочно углядел в толпе знакомую фигурку: в белом, чересчур нарядном для улицы платье впереди меня шла Тома Калинкина. Лёгкая и гибкая. Стремительная и вальяжная. Мне вдруг стало нестерпимо душно, и я шумно, глубоко вдохнул воздух — тёплый, полный одновременно и запаха парковых сосен, и бензинных выхлопов с соседнего шоссе. Тома, словно услышав мой вздох, обернулась, глянула на меня остренько, узнала и помахала ручкой. Нет, более того: она остановилась, подождала, пока я с ней поравняюсь, подарила меня ещё одной доброжелательной улыбкой и вопросом:

— А!.. И вы здесь!

— Ага, — ответил я глубокомысленно.

— На концерт идёте?

— Да.

Я подумал и спросил:

— А что же вы не со Славиком… э-э-э… с Владиславом? Что же он вас не подвёз?

— Да ну его! — рассмеялась Тома. — Он меня совсем позабыл, позабросил. Всё дела, дела… Шоу-бизнес! Вы не знаете, что у него за новые идеи?..

— А вы разве не знаете? Он вам не говорил?

— Да никогда он мне ничего не говорит! Расскажите хоть вы!

— Ну… это… Он тут самородок нашёл… то есть… я хотел сказать, народный талант… Певица одна… Хочет её раскрутить…

Она задумалась и, наконец, серьёзно сказала:

— Вообще, это правильно. Народная музыка сейчас хорошо идёт. Устали все от попсы. Молодец, Славка, всё-таки есть у него чутьё.

Через высокие, голубые, сваренные из чугунных труб ворота мы вошли в Песочный парк. Парк этот — обширный песчаный холм, густо поросший соснами, на самой вершине которого устроена была ещё годах в 50-х деревянная эстрада со сталинскими дорическими колоннами, и рядами спартанских — без спинок — скамеек. Сейчас свободных мест на этих скамейках не было, да и вокруг стояла плотная толпа зрителей. В этой толпе я увидел и незабвенного товарища Рулецкого. Он стоял, одетый по гражданке: не в чёрной кожаной косухе, а в беленькой рубашечке с коротким рукавом, в скромненьких брючках от старого костюма… Стоял, руки в карманы, и грустно смотрел на сцену. Что-то такое изменилось в его взгляде: сейчас он не корчил из себя бандюка, и не светился от любви, — сейчас в его глазах читалась усталая умудрённость… Даже просто мудрость… Не Рулецкий, а какой-то Борух Спиноза! Что за народ, я поражаюсь… В голове — две извилины с половиной, а таким мыслителем смотрит, — куда нам, грешным!..

— О-о! Вам здесь не уместиться! — протянула Тома, оглядев толпу зрителей. — Идёмте со мной за кулисы.

Я радостно кивнул, но потом сообразил, что за кулисами сидит Славик, а в его присутствии я смотреть на Тому не могу.

— Нет уж, — сказал я, — мы уж тут как-нибудь… на свежем воздухе…

Но она уже улетела вперёд. Метров через пятьдесят она заметила моё отсутствие, растерянно оглянулась, но, не найдя меня, тотчас успокоилась и полетела дальше. Я кое-как втиснулся в развилку кривого ствола низкорослой сосны и с этого места стал наблюдать за тем, что происходит на сцене. А на сцене девушки в красно-золотых сарафанах гуськом семенили за кулисы. Народ громко хлопал: у нас любили «Свиряночку». Последняя плясунья ещё не скрылась с глаз, а к зрителям уже выходил Славик, одетый буднично, в белых джинсах и клетчатой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Не успев дойти до микрофона, он начал говорить: