Сумрачный красавец: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Да, собираюсь уехать. Но еще не назначил день. Мне надо вернуться в Париж — и, поверьте, я очень огорчен, что приходится вот так прерывать отпуск.

— Жаль. Нам всем будет вас не хватать. А юные особы… (Грегори подмигнул, пытаясь показаться циничным, а я обрадовался, видя, что ему это совершенно не удалось). А гольф… Но коль уж так вышло, сообщите мне, с какого числа освободится ваш номер. Я могу тысячу раз извиниться за такую бесцеремонность, но вот это, по-моему, меня действительно извиняет.

И он протянул мне странное послание:

Дорогой Грегори!

Полагаю, мое письмо тебя удивит, и даже надеюсь на это, поскольку ты, как всегда, предаешься праздности. Итак, стряхни ее с себя и окажи мне дружескую услугу. Я собираюсь провести несколько недель у моря. Поверь, я вкладываю особую значительность в следующую фразу, которая сама по себе содержит высокий смысл. Я буду с одной женщиной — знаю, какую издевательскую улыбку вызовет у тебя эта фраза. Увы! с каким отвращением… Но знай, дорогой Грегори, "для меня еще не все пропало". Сейчас я говорю это с полным основанием и вполне серьезно. Вот увидишь. Но хватит… голова у меня ясная, пульс нормальный. А то еще вообразишь, будто я в лихорадке. Сначала я намеревался уехать на какое-нибудь пустынное побережье, в уединенный дом, это было очень важно для меня: море, облака… в общем, ты понимаешь… но там меня одолели бы всякие заботы, мелкие житейские затруднения, а я решил избавиться от них окончательно. Имей этв в виду. Итак, закажи мне номер в этом волнующем отеле, в отеле "Волны" (что за название! я в восторге). Хочу надеяться, номер будет достаточно удобный — пустяк, конечно, но все-таки! — сделай так, чтобы нам ничто не помешало. Я этого не вынесу. То есть мы должны жить как устрица в раковине, — только так, и не иначе! Могильный покой. В противном случае я поломаю мебель и… в общем, там видно будет. Сейчас мне не до этого. Скоро я тебе все расскажу, но… не беспокойся. Пока еще есть время. А теперь можешь идти, дальнейшее — молчанье (запомни это). Сердечный привет.

Аллан

— Ну и ну! — ошарашенно воскликнул я, возвращая письмо Грегори. — У вашего друга прямо-таки вулканический темперамент.

— Вы его не знаете. Ах! Это… Извините меня, но я обязательно должен найти номер, какой ему нужен. Иначе он не простит меня до конца жизни, я его знаю. (Судя по выражению лица, Грегори отнюдь не шутил.) На карту поставлена наша дружба.

— Но это какой-то буйный тип, скандалист. Откуда такая одержимость?

— Это в его характере. Вы не представляете, насколько были правы, когда сказали "одержимость". Хотя… в некотором смысле нет на свете личности более уравновешенной. Но какой он человек!.. Простите меня (и на лице Грегори появилась чудесная улыбка, восторженная и стыдливая, какой я у него еще никогда не видел), но мне даже в голову не приходит, что его просьбу можно не выполнить. Вы увидите, что это за существо…

— Да, дорогой Грегори, увижу, потому что, к великому сожалению, послезавтра я еще буду здесь. Так что не рассчитывайте на мой номер.

Еще одна проделка моего злого гения. А ведь я твердо решился уехать. Но почему-то вдруг ужасно захотелось наказать его за эту дурацкую блаженную улыбку. И вот результат!

Да, улыбка действительно странная! Но, возможно, дело не только в ней: меня охватил приступ острого, необъяснимого любопытства.

7 июля

Сегодня после обеда вдруг возникло желание играть, и я пошел в казино. Люблю это белое здание, совсем новое, а главное, простое, без всяких претензий, люблю тишину вокруг, — оно стоит в сосновой роще, где нет птиц, а мне по душе, когда увеселительные заведения стоят одиноко, среди меланхоличного пейзажа. Пустынные коралловые бухты, затерянный горный лес, — одиночество, коему позавидовала бы железнодорожная станция в тайге, — такие образы роятся у меня в голове, когда солирует саксофон или труба с сурдиной: казино в Г. справедливо гордится своим джазовым оркестром.

Пока пары кружатся в танце под певучую музыку, от которой так замирает сердце, мой взгляд скользит по верхушкам сосен, по широким прогалинам до рыжеватой чащи кустарника, сжимающей со всех сторон этот городок, этот крошечный оазис удовольствий. Сосна — дерево, в коем мне всегда виделось нечто трагическое. Крутой, неистовый изгиб ветвей, плотная зелень, где вместо листьев — пучки длинных и острых, как маленькие сабли, иголок, которые с таким изумительным сходством изображены на китайских эстампах; никаких признаков изнеженности, присущей растениям, — нет, сосне по нраву иссохшая, каменистая, твердая, как кремень, почва и жизнь, полная страстей; она кажется опаленной невидимым огнем, она словно символ безграничной любви — суровой, необузданной, беспощадной.

И вот, как ложем игл, истерзан дух любовью.

На террасе казино, кроме меня, почти никого не было, а на пляже в пять часов, — это пик прилива, — было полно народу. Оркестр играл "Штормовую погоду", а я вдруг почувствал, что на душе у меня как-то смутно. И я представил себе большой азиатский город, уступами спускающийся к воде, где у причала, словно пробки и обломки дерева, пестреют джонки, колышущиеся на закате под дуновением океанского ветра, лабиринт крыш, сплетение мачт, деревянные веранды на сваях и одуряющие запахи, несущие в себе жажду жизни, — темные запахи. Мир запахов: одна из немногих вещей, которые, на мой взгляд, обогащают жизнь. Наша цивилизация проявляет немыслимую робость по отношению к запахам. У нас ценится запах духов от знаменитого портного: по одному этому можно определить, до какой степени оскудела чувственность в современном обществе. Только долгие века католической традиции заставляют людей и по сю пору безропотно мириться с таким мощным, стойким запахом, как запах ладана.

Среди игроков в баккара я, к моему величайшему удивлению, заметил Жака: с притворным безразличием на лице он играл по-крупному. Кто же он, в сущности, такой, этот парень? Верный (хоть и неуверенный в себе) поклонник Кристель, любитель современной поэзии, лучший теннисист в Г. или элегантный молодой шалопай? А может быть, он все еще Подросток, то есть существо, которому хочется быть многоликим и сложным?

Возвращаясь в отель, вижу перед входом роскошный автомобиль, лакированный и серебристый. Ах да, ведь сегодня должен приехать друг Грегори. Необузданный дикарь. Что ж, вкус у дикаря, во всяком случае, хороший.

Этим вечером я развлечения ради решил одеться особенно тщательно. Отель "Волны" — достойное заведение, в английском духе, здесь принято переодеваться к ужину. И тем не менее это очень французский отель, с прекрасным винным погребом и ощущением провинциального уюта, который проявляется в планировке сада, в восхитительной захламленности коридоров. А мне еще достался номер со старинной бретонской обстановкой, раскрашенными деревянными панелями, шкафами, ткаными обоями на стенах и балдахином над кроватью (я согласен, что это почти невероятная удача, и понимаю настойчивость Грегори). Горничные здесь очень старательные, и всякий раз, как я захожу в свою комнату, меня встречает полумрак деревенского лета: и я представляю себе там, за закрытыми ставнями, кисти цветущей глицинии, крышу кладовой, увитую диким виноградом, аллею старых лип, как в романе Тургенева, — а потом открываю ставни, и в лицо мне бьет ослепительный свет пляжа, — этой соляной пустыни с полосатыми тентами, где упругий ветер шуршит по песку, где слышится шум и гомон отправляющегося в путь каравана. Я люблю эту комнату.

Ничто так не поднимает настроение, как тщательно совершенный туалет. Я приступил к ужину с большим аппетитом, одновременно читая журнал, где говорилось — впрочем, не слишком благожелательно, — о последней моей книге. И вдруг до меня дошло, что кругом наступила странная тишина. Такая внезапно нахлынувшая тишина — не редкость там, где собрались знающие друг друга люди; например, когда в дверях появляется женщина, и особенно если она в новом платье. Но в этой долгой тишине вдруг стал заметен неуловимый оттенок, который отличает затянувшуюся паузу в разговоре от испуганного молчания театрального зала перед тем, как начнется паника. Это сравнимо с остановкой сердца, длящейся на долю секунды больше обычного, когда больной, побледнев, бессильно прислоняется к стене и его безумный взгляд выражает лишь одну мысль: "Забьется ли оно снова?" Я почти не преувеличиваю. Я поднял голову: мне стало не хватать воздуха. В сопровождении Грегори вошли два новых гостя нашего отеля. Он — воплощение силы и в то же время — грации; когда я его увидел, то первым делом подумал: надо же, оказывается, походка может быть гениальной. Лишь однажды я видел, чтобы землю чтили столь гармоничной поступью. Это был славянский атлет, выходивший на арену. (Весь олимпийский стадион затаил дыхание.) А она… мало сказать, хороша собой: она прекрасна, как сон. И вторая моя мысль, почти паническая, — что я стал свидетелем явления более сложного и удивительного, чем музыка сфер. Передо мной была чета, и более того: царственная чета. Третья мысль… нет, это была даже не мысль, а бурление крови в жилах, влажная пелена перед глазами, взмокшие ладони, пересохшее горло, — то, что бывает, когда перед вами предстает великая трагическая актриса или знаменитый спортсмен, в сценическом платье или в форме своей команды, и громадная толпа поднимается в едином порыве, и у всех на уме одно: "Вот она! — Вот он!"

15 июля

Сегодня рано утром я почему-то направился туда, где расположены кухни отеля. Это место меня притягивает: возможно, во мне оживают блаженные детские воспоминания, например, о том, как тихо звякнули серебряные приборы, когда я сжал их в руке, — это было в жаркий, дремотный послеобеденный час, в унылой праздности, какая наступает после ухода любимых гостей. Возвращаясь в холл, я встретил Аллана и Грегори, они собирались выйти. Кажется, что его гибкая, мерная походка, такая отрешенная, надменная, должна оставлять за ним след, через который не дозволено перешагнуть. Они были молчаливы и сосредоточенны. Они свернули на пляж. Почему мне показалось, что я слегка побледнел, когда увидел их? Почти все утро я провел у себя в комнате, глядя в окно: отсюда я мог охватить взглядом весь пляж, от края и до края огромной песчаной дуги, там были тысячи людей, но ни одно движение не могло остаться незамеченным на фоне этого идеально ровного, без единой морщинки, задника. Так, однажды на Уэссане, острове без деревьев, выглянув из окна отеля, я вдруг увидел очень далеко, на другом конце острова, женщину в черном чепчике, которая выходила из дома и неторопливо запирала за собой дверь. На этой разветвленной сети четко прочерченных дорожек, так безмятежно раскрывшихся перед взором небес, можно было поминутно следить за перемещением крохотных черных человечков, словно за вереницей муравьев или за флажками, которыми ежедневно отмечают положение судов на морских картах. Я вдруг понял, что ищу Аллана в этой безликой толпе. Нет! он просто не мог быть еще одной черной точкой, не мог, пусть на мгновение, покорно влиться в это скопище. Мне казалось, что я должен угадать его присутствие по яростному завихрению в людском муравейнике: так начинает бурлить вода в пруду, если его обитатели учуют хищника.

В эти дни меня прямо преследуют образы и метафоры, связанные с водой. Наверно, так на меня действует этот городок, который принадлежит скорее морю, чем суше, — узкая полоска с размытыми краями, полная людей, паразит соленой бездны, в летний зной сосущий кровь из большого тела; с началом сезона на вокзалах развешивают плакаты, изображающие маленькую, в рост человека, Францию и прислонившихся к ней курортников, — они стоят по щиколотку в воде, а их пустой взгляд прикован к каким-то воздушным замкам на горизонте (надпись на плакате: "Посетите морские курорты Франции"); живой прилив, повинующийся особому, не виданному прежде совпадению светил; а еще сказывается странная, вялая атмосфера этих дней, погожих, но без солнца, — и разговор с Кристель при лунном свете. Да, верно, — однако за последнюю неделю все это странным образом приобрело насыщенность.

Будь спокоен, Грегори: теперь я так скоро не уеду. Нам с Алланом есть что сказать друг другу. Мне не понадобилось много времени, чтобы понять: этот человек, будто шествующий по облакам, хоть не надолго, но избавит меня от тоскливого желания оказаться где-то еще, благодаря ему здесь все изменится, достаточно взглянуть ему в лицо, и чувствуешь, какую огромную силу жизни он несет в себе. Чего я только не жду от него теперь, ведь он убеждает в своей правоте, не сказав ни слова, он занимает мои мысли, даже не показываясь на глаза. Я не из тех, кто судит людей по их делам, мне нужно нечто большее, — или меньшее: взгляд, от которого колеблется планета, взмах руки, усмиряющий море, голос, разверзающий подземные пещеры. Какие тайны связывают тебя с той, кого ты привез сюда, и зачаровывают ее, словно призрак, явившийся из тихих вод в сердце урагана? Какие берега ты покинул ради этого, чудодейственного для меня отныне? А ты, прекрасная, как день, красой непреложной и словно колеблющейся на острой вершине скалы, — какой свет зажег он в тебе, чтобы ты могла отбрасывать эти гигантские тени, чтобы день наставал с твоим приходом, и ночь — с твоим исчезновением, чтобы ты превратила мою жизнь в чередование света и тьмы, порывистого ветра и влажного сумрака, как бывает со странником, в одиночку бредущим сквозь бескрайние леса?

Нет, я больше не хочу оказаться где-то еще, дышать каким-то другим воздухом вместо этого, — воздуха лесной чащи в вечернюю пору, после дождя, воздуха ледяного и будоражащего, который вот уже несколько дней я впиваю жадно, как после купания.

От меня не укрылось, что Кристель, как и я, поддалась обаянию этой странной пары, во всяком случае, обаянию Аллана. Вчера вечером, когда мы выходили из казино, и разговор случайно коснулся этих двоих, она отрешенно молчала. А еще по некоторым ее Замечаниям, скупым и даже резким, я догадался, что она жалеет о своих ночных признаниях, — очевидно, ей казалось, будто она растратила на меня то, чем теперь предпочла бы одарить другого. Любит ли она? То есть полюбила ли уже с такой нерассуждающей силой, с такой потребностью все отдать, все без остатка бросить к ногам любимого человека, когда начинаешь жалеть о прежних своих дарах?

За считанные дни Аллан стал кумиром "неразлучной компании". Так называют в отеле "Волны" группу молодых людей, увлекающихся танцами, плаванием и игрой в теннис. До сих пор их предводителем был Жак. Примечательное явление: если существует некое замкнутое сообщество, то его главой легче стать человеку, чьи интересы в известной мере выходят за пределы объединяющего принципа, который может проявить некую широту охвата. Вот Жак благодаря своему увлечению современной поэзией стал вожаком, мог слушать какие угодно джазовые пластинки, надевать какие угодно галстуки — его вкусы просто не подлежали обсуждению. Но мыслимо ли соперничать с Алланом? Как только этот последний появился на пляже, всех покорила главным образом его необычайная замкнутость. Теперь они всякий день ждут его появления как подарка. Он играет, танцует словно в каком-то опьянении, но в то же время он сосредоточен на себе, вихрь жизни смыкается вокруг него, не задевая. Сегодня утром я наблюдал за ним у прыжковой вышки. Люблю этот момент, когда человек встает лицом к лицу со стихией, статный и прямой, неожиданно строгий и горделивый, во всей своей исконной силе и благородстве, потом наклоняется отвесно, точно доска, перед тем, как разогнуться в прыжке, — да, так я наблюдал за Алланом, за его полузакрытыми, будто в сладостном сне, глазами, за тихим восторгом на его лице, — я чувствовал, что вода зовет его, — и видел: собираясь броситься вниз и исчезнуть в глубине, он испытал такое наслаждение, что невольно зажмурился, — в этом была неизъяснимая животная прелесть. Мало кто из людей обладает способностью — вернее, неоценимым и редким даром, — выказывать свои желания с такой трогательной непосредственностью. Полагаю, именно тут разгадка чарующего воздействия, — особенно на женщин, но не на них одних, — тех человеческих существ, в чьих движениях нам видятся звериный прыжок, раскачивание ветки, стремительный, словно ящерица, бег воды по камням, и чье странно гибкое тело напоминает лиану, еще не отделившуюся от первородной гущи ветвей.

16 июля