— Большинство моих друзей, — сказал Тиндли, — предпочитает увозить усопших домой, однако некоторые хоронят их здесь. Я могу показать вам образцы всех наших каменных надгробий.
— Друзья — это…
— Я называю их друзьями, потому что мне неприятно думать о них как о клиентах. Если вы решите отдать вашу киску в наши руки, то и сами станете моим другом.
— Понятно. Значит, я, типа, привожу… типа, тело… и что потом?
— Сегодня я выдам вам специальный термопакет. Когда киска отойдет в мир иной, вы поместите ее в этот пакет и поездом привезете сюда. Или машиной. Это совершенно не важно, главное — уложиться в двадцать четыре часа. По истечении этого срока становится несколько затруднительно… Надеюсь, мои слова не покажутся вам…
— Нет-нет. Ничуть. Привожу его сюда, и…
— О. Так ваша киска — мальчик?
— Ну, не важно. Привожу ее сюда и что потом?
— У нас свой крематорий. Вон там, видите? Где труба.
Финн взглянул в указанном направлении и увидел невысокий, но довольно большой приземистый флигель.
— На Освенцим похоже, — ляпнул он, не подумав. В школе им вечно твердили о холокосте. О нем да еще об изменении климата.
— О боже.
— Извините, — сказал Финн. — Я совсем не хотел…
— Ну что вы, не стоит беспокойства, ожидание кончины любимого существа способно расстроить всякого. Если желаете, я могу показать вам крематорий изнутри. Там все очень гуманно.
— Нет, спасибо. Верю на слово. А что потом?
— Потом я отдаю вам прах.
— Прах?
— Да, или пепел, если вы предпочитаете это слово. Лично мне оно представляется грубоватым. В «прахе» как-то больше достоинства, вам не кажется?
— Ладно, прах.
— И мы вместе выбираем урну. Когда мы войдем в дом, я покажу вам образцы. Можно сделать это сейчас, если желаете. Ну и большинство моих друзей не отказываются выпить после кремации чашку чая. А затем вы увозите вашу киску домой.
Они были уже на задах дома и теперь подходили к застекленным алюминиевым дверям.
— На самом деле, — и Финн воспроизвел полученную им от Кена формулу, — я хотел бы получить участок класса люкс с травяным покрытием.
Тиндли остановился:
— О, понимаю. А вы не… надеюсь, я не покажусь вам грубым, но не слишком ли вы юны для него?
— Восемнадцать, — ответил Финн, распрямившись во весь рост.
— Ну хорошо. Тогда пойдемте. Вон туда.
Финн последовал за Тиндли по расшатанным камням мощеной дорожки, миновал бронзовый бюст злющей на вид немецкой овчарки с табличкой под ним, гласившей: «Вечная верность». Они обошли вокруг крематория, спустились в сад, посреди которого стояло еще одно приземистое строение, только это было без дымохода. Тиндли извлек из кармана анорака ключи, повозился немного с двумя тяжелыми висячими замками. И распахнул перед Финном дверь.
Прошло несколько секунд, пока глаза его привыкли к падавшему сверху яркому свету.
— О, сдается мне, галогенная лампа начинает помигивать! — сказал Тиндли. — Надо быть осторожным — голая лампочка в тысячу ватт способна испортить вам глаза. Зато света они излучают гораздо больше, чем обычные флуоресцентные.
— И тепла тоже, — сказал Финн.