Повседневная жизнь Москвы в XIX веке : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Очистка мостовых от снега и льда также входила в обязанность домовладельцев или, скорее, их дворников, но и здесь далеко не все были исправны, и зимой ухабистость улиц даже возрастала. Там же, где хорошо убирали, могли возникнуть иные проблемы: «Если затем (после уборки) не было снегопада, то тяжелые полозья саней царапали по булыжнику, и тяжелые возы застревали, особенно при подъеме в гору»^[83]. Весной наступала распутица и длилась, в зависимости от погоды, иной раз до шести недель, и наиболее благоразумные из московских обывателей, если позволяли жизненные обстоятельства, старались в это время вообще не покидать домов.

Тротуары мостили несколько лучше мостовых. Если в начале XIX века проходы для пешеходов еще чаще представляли собой деревянные мостки, наподобие тех, что в наши дни устраивают вокруг строек, то уже в середине века появились тротуары из плит дикого камня (почему и именовались в московских низах «плитуварами»). Их устраивали приподнятыми над землей и отгораживали от проезжей части темно-серыми, усеченно-конической формы каменными (а иногда и деревянными) тумбами. Особенной надобности в тумбах не имелось: на высокие тротуары экипажи и так не могли заехать; так что использовали их в основном, расставляя поверху плошки во время иллюминации.

На окраинах, где мощение вообще было скорее воображаемым, вместо тумб вкапывали в землю простые деревянные столбики. Вот от них практической пользы было больше. «Столбики эти то и дело подгнивали и рассыпались гнилушками или похищались наибеднейшими из самих же обывателей для отопления их убогих жилищ, и в таком случае оставляли после себя яму, не слишком глубокую, но все же достаточную для того, чтоб в вечернем мраке или ночной тьме попасть в нее ногой и оказаться с переломом, вывихом или, по крайней мере, ушибом», — писал Д. А. Покровский^[84]. В 1890-х большинство тумб за ненадобностью стали уничтожать.

Еще и в конце столетия, когда мощением и благоустройством улиц ведала городская управа, состояние их было далеко от идеала, тем более что для интенсивной в эти годы прокладки подземных коммуникаций улицы постоянно разрывались и делались непроходимыми.

В общем же на протяжении почти всего девятнадцатого столетия большинство переулков, даже в центре, было вовсе не мощено, летом зарастало травой и полевыми цветами, а в глубоких колеях там застаивалась вода. Поскольку же по большинству московских улиц езда вообще была слабая, то и там обочины мостовых и откосы тротуаров тоже зарастали травой, которой вполне хватало для выпаса обывательских кур и коз, а порой и коров. Пейзаж в итоге получался совершенно сельский, что еще больше способствовало репутации Москвы, как «большой деревни», и такой же первобытный.

Совершенным захолустьем было еще и во второй половине века Лефортово, где царили почти деревенские нравы. Д. А. Покровский вспоминал, каким глухим местом были в 1860-х годах окрестности Покровской улицы (нынешней Бакунинской). Между Нижней и Средней улицами (нынешней Энгельса и Большой Почтовой) шли в то время два переулка, именуемые местными жителями Поповым и Дьяконовым — там действительно находились жилища этих двух духовных особ, несущих службу в Ирининской церкви. «Оба они (переулка)… располагались по склону довольно крутой горы. (…) Так как они не имели ни мостовых, ни тротуаров, ни фонарей и сверх того спускались по косогору, то и можно понять, какого роду пути сообщения они представляли собой даже летом, в сухую пору. Что же бывало в них весной, осенью и особенно зимой, при наличности снежных сугробов и обледенелых тропинок, для отважных путешественников, того ни изобразить, ни понять с надлежащею ясностью невозможно. Достаточно упомянуть, что когда на Нижней улице в первые годы генерал-губернаторства князя Долгорукова случился весною сильный пожар, и князь Владимир Андреевич счел нужным сам посетить место несчастия, то, несмотря на совершенно сухую погоду, его коляска, не привычная к переездам по таким отчаянным захолустьям, потерпела серьезное крушение. (…) Его сиятельство вынужден был сойти с экипажа и четверть версты, отделявшие его от пожара, пройти пешком».

Впечатление, произведенное на обывателей этим губернаторским визитом, было потрясающим. Полиция с ужасом ждала головомойки; домовладельцы опасались понуждений к замощению переулков. «Однако все эти страхи оказались напрасными: князь посмеялся, пошутил с частным приставом на счет дикости стороны, которою он заведует, дождался приезда нового экипажа и уехал с пожара другой дорогой, оставив и полицию, и обывателей на жертву недоумению и страху, которые так и не оправдались»^[85].

И все же это был стольный город, и атрибуты столицы хоть медленно, но неуклонно в Москве тоже укоренялись. Так, на протяжении XIX века в городе наблюдался заметный прогресс в освещении.

Начало освещению улиц было положено в Москве, как известно, в царствование Анны Иоанновны, когда по случаю ее коронации с 25 декабря 1730 года на улицах Кремля были устроены первые стеклянные фонари. Они были установлены на невысоких — чуть больше двух метров — четырехгранных полосатых деревянных столбах, на которые сверху, как набалдашник на трость, был надет собственно фонарь. Он имел четыре стенки, две из которых были стеклянными, а две жестяными, покрашенными в белый цвет (отражатели). Одна из стенок служила дверцей, запиравшейся на маленькую щеколду. Внутри размещались простенькие жестяные лампочки с нитяным фитилем, в которых горело конопляное масло и больше коптило, чем светило. Конструкция светильни была весьма несовершенной, и озарял такой фонарь в основном пространство вокруг себя. Освещались в это время только тротуары: для проезжей части служили каретные фонари, которых на каждом экипаже было обычно два, по обе стороны от кучера. Ни внешний вид, ни примитивная конструкция масляного фонаря почти не изменялись за все десятилетия их эксплуатации, разве что в XIX столетии их перестали делать полосатыми, а стали красить дешевой серой краской, и дожил масляный фонарь до второй половины века.

Для обслуживания уличных фонарей был набран штат фонарщиков. В их обязанности входило по сигналу, данному с полицейской каланчи (для чего в сумерки вывешивался красный фонарь), начать зажигать светильники на своем участке. В снаряжение фонарщика входили деревянная лестница с гвоздями на концах, емкость с гарным маслом, жестяная воронка и заправка, ножницы, жестяная мерка для розлива в фонари масла, масляный насос («ливер»), всевозможные тряпки и ершики для протирания стекол и чистки светильни, нехитрый инструмент для подкручивания гаек и прочего мелкого ремонта, а также небольшой деревянный ручной фонарь. Подойдя к фонарю, нужно было приставить к нему лестницу, влезть, открыть дверцу, почистить все внутри, заправить, зажечь, закрыть, слезть и идти дальше. К середине века были установлены нормы освещенности: в Кремле, на Тверской, на Каланчевке расстояние между фонарями должно было составлять 10 сажен (1 сажень равна 2,133 метра), в других местах — 55, а кое-где (Новинский бульвар и окрестности Цветного бульвара) — 70 сажен. Впрочем, во многих местах — в том же Лефортове — фонарей вообще не было.

Участок фонарщика имел в длину не менее шести верст, так что на его долю доставалось около 150 фонарей. К концу процесса зажигания подходило уже время гасить фонари, и фонарщик отправлялся в обратный путь, вновь проделывая почти ту же процедуру.

Набирали в фонарщики в основном отставных солдат, и они состояли в ведении городской пожарной службы. Им выплачивалось жалованье — 18 рублей в год плюс довольствие натурой, как нижним чинам в армии.

Фонарное (гарное) масло систематически уворовывалось: его ели и сами фонарщики, и окрестные жители, и даже «крупные чины» «маслили» им свою кашу, продавая на сторону, так что приходилось распускать слухи, будто бы в масло бросают дохлых мышей. (Увы, это не помогало!) Расходы на освещение и без того были немалые, и городские власти усиленно экономили. Ввиду этого осветительный сезон длился лишь с 1 сентября по 1 мая, причем 12 ночей из 30 каждый месяц свет не зажигали. Эти ночи предполагались лунными, когда искусственный свет вроде бы был не нужен, и в полицейских участках висело расписание лунного цикла. Если, паче чаяния, небо в эти дни заволакивало тучами, то тьма на улицах стояла кромешная. Как писал А. Н. Островский в своем незавершенном прозаическом наброске «Сказание о том, как квартальный надзиратель пустился в пляс…»: «На улице было грязно и темно, хоть глаз выколи; по расчетам полиции, должен был светить месяц, потому и не зажигали фонарей, а почему месяца не оказалось, неизвестно»^[86]. В такие ночи горели только фонари вблизи полицейских будок, но изливаемый ими свет скорее подчеркивал окружающую темень. Наступавшей в такие ночи в Москве «египетской тьмой» охотно пользовались разные жулики и нападали на прохожих.

С течением времени в гарное масло стали добавлять скипидар, что усилило довольно неприятный запах от фонаря, но сократило кражи. С 1843 года кое-где заливали в фонари смесь спирта и скипидара, что считалось дешевле, чем «масляно-минеральная смесь» (чистый спирт тоже когда-то пробовали, еще в 1760-х годах, но тогда через полчаса после начала их работы в Москве не осталось ни одного пригодного к работе фонарщика).

К началу XIX века число московских фонарей достигло трех с половиной тысяч, а к 1860-м имелось 2292 масляно-минеральных фонаря и 4368 конопляно-масляных. К концу века на городских улицах было более 20 тысяч различных фонарей. С 1850-х годов в России началась переработка нефти, и в 1864 году на улицах Первопрестольной появились первые керосиновые светильники. Через два года в городе исчезли последние масляные фонари. Для обслуживания новых светильников по-прежнему использовались фонарщики, только на сей раз им приходилось таскать за собой канистру с «фотогеном», как поначалу называлось новое горючее средство. «Фотоген перед домом генерал-губернатора горит как солнце, — свидетельствовал историк М. П. Погодин, — а чуть подальше к Охотному ряду все тускнеет и приравнивается к нашему доброму конопляному маслицу»^[87]. Впрочем, даже самый яркий керосиновый фонарь давал примерно 12 свечей, так что «солнцем» он мог считаться лишь по контрасту с действительно тусклым масляным освещением.

Снаряжение фонарщика сделалось заметно тяжелее и в целях сбережения сил многие из них оставляли свое имущество — «промасленный керосином ящик на колесах с убогими принадлежностями их ремесла — стеклами, щетками и пр.» — где-нибудь в тупичке между домами «и ни одному вору не приходило в голову поживиться этим добром»^[88].

В 1868 году на московских улицах появились также первые газовые фонари. Поначалу они были не ярче керосиновых и вызывали большие сомнения у горожан: упорно ходили слухи о какой-то особой ядовитости светильного газа. Газовый фонарь по-прежнему приходилось ежевечерне зажигать и выключать, но для этого уже не требовалось залезать на его верхушку: весь механизм был спрятан в цокольной части, откуда пламя поднималось к светильне (так же, как это делается в наше время при зажигании олимпийского огня). К концу века, когда благодаря новоизобретенной газокалильной сетке яркость газового светильника возросла почти втрое, такие фонари были установлены на Тверской, вдоль наиболее оживленной части Бульварного кольца и на центральных набережных. Вдоль бульваров были устроены резервуары, куда дважды в неделю по резиновому шлангу («кишке») перекачивали сжиженный газ из особых фургонов. Таким же образом перекачивали газ и в резервуары жилых домов с газовым освещением: «В цоколе с наружной стороны здания находился клапан, к нему привозили на паре лошадей длинный железный цилиндр с газом, привертывали к клапану резиновый рукав и пускали газ. Он проходил по трубам в большие резервуары, помещавшиеся внутри зданий. При таком примитивном способе перекачки много газа улетучивалось наружу и на большом пространстве сильно пахло газом. Публика, зажимая носы, обходила на почтительном расстоянии эти пахучие операции»^[89].

В 1856 году москвичи имели возможность впервые познакомиться с электрическим светом. В дни коронации Александра II на башнях Кремля и на Лефортовском дворце были установлены десять прожекторов — «электрических солнц», которые произвели тогда на публику огромное впечатление.

В 1883 году на Кремлевской набережной, Каменном мосту и Петровских линиях, а также рядом с храмом Христа Спасителя (это было во время коронации Александра III) появились первые электрические фонари, вокруг которых долго потом толпились любопытные. Природа электрического света простой публике была неясна, и под фонарями разгорались жаркие споры: «разбери таперича, что тут горит: огарок не огарок, кислота не кислота, и масла не видать». Обычно сходились на том, что «оно», то, что горит, «лектричество», — а «тут и тюлений жир, надо полагать, и скипидар, а больше дух от него», а может, и просто «самоварный угар», — накачивается в светильню «по проволокам»^[90]. Появление электрического света, между прочим, дало возможность работать в вечернее время: раньше, при открытом огне, с наступлением сумерек всякие уличные работы останавливались.

Около того же времени электрическое освещение стало приходить и в частные дома, и довольно долго потом оставалось сенсацией. В моду вошли «электрические балы», на которые гости приглашались специально с целью полюбоваться новинкой. Эти мероприятия создавали у участников множество сильных ощущений. Дамы долго и с содроганием вспоминали, как скверно они тогда выглядели: состав керосинового (или газового) и электрического света был слишком различен, и макияж, наложенный при керосинке, при новом освещении просто ужасал. Одна хозяйка дома оказывалась свежа, как персик, и, конечно, оставалась очень довольна своим вечером.

У мужчин на «электрическому балу» тоже находилась забава. «Когда в 1888 году известный миллионер Дервиз завел у себя дома электричество, — вспоминал В. А. Нелидов, — то развлечением для его гостей было: „пойдем свет зажигать“. Входили в темную залу, хозяин дома поворачивал кнопку. Все восхищались и удивлялись»^[91]. Стали освещать электричеством и театры, причем поначалу случалась паника, потому что горел новый свет прихотливо и иногда неожиданно выключался. В эти моменты публика в ужасе вскакивала с мест и бежала к дверям, но тут свет вновь вспыхивал и суматоха прекращалась.

Недостатка в воде московское народонаселение, казалось бы, не имело. Помимо трех больших рек — Москвы, Яузы и Неглинки (последняя к началу XIX века частично уже была спрятана в подземный коллектор, а к концу века оставалась на поверхности лишь в самых верховьях, в виде нескольких позднее засыпанных прудов), в городе имелось несколько десятков ручьев и речушек и множество прудов. Но даже берега Москвы-реки, не говоря уже о прочих речках и ручьях, набережных почти не имели. Со стороны Замоскворечья выхода к воде практически не было: весь берег сплошь был застроен амбарами и складами. В других местах теснились на воде бесчисленные барки с сеном и хлебом. Возле Крымского моста располагались плоты, и мальчишки летом бегали туда купаться с некоторым риском для жизни, так как течение в этом месте было довольно сильное. «Едва-едва, бывало, выберешься из воды — ноги так и уплывают под плот», — вспоминал Н. П. Розанов^[92]. Зато ближе к окраинам берега вольно спускались к воде и поэтично зарастали травой и плакучими ивами. На реках строили бани, заводы и мастерские, над ними возводили мостики, вносившие большое своеобразие в окраинные московские пейзажи.

Возле Зачатьевского переулка существовал перевоз на другой берег Москвы-реки. Здесь же за 30–50 копеек можно было взять лодку напрокат, чем охотно и пользовались москвичи, особенно в праздничные дни, и отправлялись вплавь на Воробьевы горы. После половодья и до тех пор, пока у устья Канавы (Водоотводного канала) не устанавливали съемную летнюю Бабьегородскую плотину, река сильно мелела, ее дно кое-где даже совсем обнажалось и лишь посередине ленивым ручьем струилась вода. Эти частые мели даже породили своеобразный сезонный промысел, которым занимались в основном прибрежные жители из тех, кто не имел постоянных занятий.

Люди несведущие и плохо знавшие нрав реки, нередко попадали впросак брали лодку, а через какое-то время — р-раз! — и садились на мель. Лодка с празднично разодетой компанией, с визжащими барышнями, гитарой и самоваром принималась тихо крутиться на одном месте; гребцы тщетно пытались столкнуть ее веслами, но это обычно не помогало. Лезть в воду — означало безнадежно испортить единственный праздничный костюм. Разоблачаться при барышнях было неловко, да и холодновато — все же стояло еще не вполне лето. Вертевшиеся люди начинали отчаянно озираться по сторонам, а потом и звать на помощь. И вот тут от берега отделялась фигура, либо закутанная, как капуста, в обрывки клеенок, либо просто полуголая и притом ярко-багрового цвета (попробуй-ка, пополощись в холодной воде!) и медленно брела по реке в сторону застрявших. Подойдя вплотную, спаситель обдавал пострадавших густым духом лука и перегара («а без этого в нашем промысле нельзя!») и сипло возвещал: «Полтинник!» Запрос был безбожный; седоки принимались торговаться и обычно сговаривались на 15–20 копейках. После этого умелец наваливался на лодку, подавал ее назад, цеплял большим крюком, висевшим у него на плече на веревке, и, закинув веревку на плечо, выводил страдальцев на чистую воду, гуляющие отплывали, но довольно скоро история повторялась, и новый благодетель, привычно поторговавшись, вновь тем же способом зарабатывал свой пятиалтынный.

Однако мелководной Москва-река, как и другие городские реки, была не всегда. В пору таяния снегов она доставляла москвичам немало беспокойства как раз своей полноводностью. Наводнения бывали в Москве если и не так часто, как в Северной столице, то все же достаточно регулярно. Почти всякую Пасху уровень реки повышался и на Вербу традицией москвичей было стоять на одном из больших мостов, смотреть на проходящий лед и строить прогнозы относительно возможности очередного наводнения. Как правило, обходилось: вода в худшем случае покрывала лишь прибрежные низменности. Но иногда уровень воды оказывался достаточно высок и она заливала Замоскворечье, Дорогомилово и другие территории города, принося немалый материальный, а иной раз и человеческий ущерб. «В нынешнем году, — писал в 1856 году московский купец П. В. Медведев, — разлив Москвы-реки был до того силен, что редкие <старожилы> помнят, даже, говорят, превышал <уровень> 1807 года. Обе набережные залиты были выше решеток, у Каменного моста они даже были поломаны, Замоскворечье все было в воде, нижние этажи, подвалы, погреба и все прочее стояло в воде, во многих домах было выше аршина воды; много поломано, повредило побережью. А какая была картина наводнения — страшно поразительная. Во многих церквах прекратилось богослужение, потому что полны были воды; многие жили на крышах, чердаках, было даже так — с печей не слазили двое суток, а многие печи почти до основания поразмыло. Это было с 17-го числа (апреля) по 19-е вечер 1856 года»^[93]. Вода в тот раз поднялась до церкви Ивана Воина на Якиманке.

С конца XVIII века в Москве, как и в Петербурге, существовала традиция отмечать уровень наиболее сильных наводнений. Для этой цели была выбрана одна из башен Новодевичьего монастыря, и там остались отметки после наводнений 1807,1828 и 1856 годов — более чем на двухметровой высоте. Делались отметки и на церкви Троицы в Лужниках. Они находились на высоте в сажень от земли (2,14 метра).

И все же при таком сравнительном изобилии воды в Москве качество ее было очень низким. Глинистая московская почва оставляла в воде мутную взвесь, а промышленные стоки и вываливаемый на берега и в воду мусор являлись постоянными источниками заразы, особенно в весеннее и осеннее время, когда дожди смывали в реки еще и уличную грязь. Колодцы приходилось рыть очень глубокие, чтобы добраться до песчаного слоя, но и это не гарантировало, что добытая влага окажется съедобной и не будет иметь неприятного запаха. Были, конечно, бедолаги, которым приходилось отстаивать и пить речную воду, но чаще и ее, и колодезную использовали лишь для хозяйственных нужд. Едва ли не единственный источник действительно чистой и пригодной для питья воды находился в Москве на Трех Горах, за Пресней, но пользоваться им могла только богатая публика. Владелец тамошнего колодца брал за свою воду абонементную годовую плату в 10 рублей на ассигнации. В общем, Москва постоянно нуждалась в питьевой воде. После все той же великой чумы 1771 года, распространение которой не в последнюю очередь приписывали грязной воде, городские власти стали принимать меры по улучшению качества водоснабжения.

Первый водовод начали строить в 1779 году по проекту инженер-генерала Баура. В систему входили знаменитый Ростокинский акведук, до сих пор являющийся одним из шедевров московской промышленной архитектуры, и несколько водозаборных бассейнов, один из которых находился на Трубе, в самом начале подъема в гору на Рождественский бульвар. Строили долго: первая вода пришла в Москву только в 1804 году.

Это была вода из знаменитых мытищинских Громовых ключей — чистая и такая вкусная, что одним из главных средств к существованию в Мытищах было потчевание (за деньги) всех проходящих и проезжающих вкуснейшим чаем. Здесь во всяком дворе стояли столики и скамейки и хозяйки наперебой зазывали к себе истомленных путников. Побывать в Мытищах и не напиться чаю — это было то же самое, что уехать из Москвы без знаменитого калача или из Тулы — без печатного пряника.

Единственным недостатком нового водоснабжения было то, что водопроводной воды на всех не хватало, и большинство горожан по-прежнему продолжали забирать воду из рек и прудов. В итоге Москва пережила две эпидемии холеры: в 1830-м, а потом в 1848 году. Память о них жила в городе очень долго.

[83] Щапов Н. М. Я верил в Россию… М., 1998. С. 178.

[84] Покровский Д. А. Очерки Москвы // Исторический вестник 1893. № 7. С 129.

[85] Там же С. 129–130.

[86] Островский А. Н. Записки замоскворецкого жителя. М, 1987. С 8.

[87] Цит. по: 275 лет наружному освещению Москвы. М, 2005. С. 24.

[88] Дурылин С. Н. В своем углу. М., 1991. С. 78.

[89] Слонов И. А. Из жизни торговой Москвы. М., 1914. С. 39.

[90] Лейкин Н. А. Свет Яблочкова // Лейкин Н. А. Шуты гороховые. М, 1992. С. 250, 252.

[91] Нелидов В. А. Театральная Москва. М, 2002. С 9.

[92] Розанов Н. П. Воспоминания старого москвича. М, 2004. С. 44.

[93] Медведев П. В. Дневник // Московский архив. Вып. 2. М, 2000. С. 29–30.