Счастье мне улыбалось: читать начало книги онлайн

Опытные мастера не просто приняли нас в свою семью, но и всячески старались помочь нам в профессиональном плане. Например, подходила ко мне Софья Матвеевна Вермель и говорила, что надо делать, чтобы не рисковать голосом: «Деточка, ты не делай этого, а лучше делай так». Был в театре замечательный актер В. Т. Карпов, который всегда внимательно относился к гриму, он тоже подходил и подсказывал: «Не клади много грима. Чем меньше его на лице, тем оно выглядит моложе». Елена Федоровна Савицкая, выдающаяся опереточная актриса с ярким комическим талантом (ее до сих пор помнят по фильму «Кубанские казаки»), очень добрая женщина, простая в общении, выговаривала мне, как дочке: «Не морщи нос!» А у меня с детства эта привычка, мне еще от мамы доставалось — она всегда щелкала меня по переносице.

Татьяна Яковлевна Бах была несколько другого плана — хотя ее прежняя слава, ее успехи были уже в прошлом, она продолжала держаться как примадонна. Это и понятно — о том, какой блистательной она была в молодости Сильвой, Марицей, Нинон, еще продолжали вспоминать с восхищением. Она потрясала зрителей не только своей эффектностью, бравурностью, каскадами, но и роскошными костюмами. Т. Я. Бах могла себе позволить выступать на сцене в собственных туалетах — ее мужем был очень известный в Москве врач-гомеопат Постников.

И Татьяна Яковлевна Бах, и Клавдия Михайловна Новикова, обладательница большого, сильного меццо-сопрано, искрометного таланта, это были те опереточные актрисы, которые могли про себя сказать: «Частица черта в нас…» Настоящие примадонны, зажигательные премьерши «с солнцем в крови». Но таковыми мы их уже не застали. Ко времени нашего появления в театре они стали переходить на характерно-бытовые роли — тетушек, мамаш, пожилых дам… Помню, при мне Т. Я. Бах выступала в «Вольном ветре» Дунаевского в роли матери Стеллы, главной героини этой оперетты, или мадам Арно в «Фиалке Монмартра».

Еще одну из актрис старшего поколения, Стефанию Петрову, я запомнила уже не столь хорошо, потому что, когда я пришла в театр, она появлялась в нем редко. Петрова ведь была не советская актриса, просто одно время она жила в Советском Союзе и работала в нашем театре. Потом она уехала к себе на родину. Но я успела увидеть ее в «Сильве». Удивительно, Стефанию Петрову нельзя было назвать красивой женщиной, но она была очень хорошая актриса и когда выходила на сцену, то выглядела красавицей. Мне трудно сейчас оценивать, какой у нее был голос, я только помню, что Сильвой она была прекрасной.

Такой же замечательной актрисой была Ольга Власова. Правда, в жизни она была, как говорят, «фик-фок», но зато с изюминкой. И при этом умная, тонкая женщина, отличавшаяся от своих коллег каким-то особым уровнем развития. Впервые я увидела ее в «Воздушном замке» О. Фельцмана. В «Графе Люксембурге» Ольга Власова блестяще играла мою мать, старую актрису. Не забуду, как в сцене бала она с непередаваемой интонацией говорила: «Налейте!..» Выпивала якобы вино и опять: «Налейте!..» Хороша она была в этой сцене, что и говорить. И до конца своей сценической карьеры Власова оставалась эффектной. В спектакле «Господа артисты» у нее была небольшая роль старой княгини. Но как она выходила! «Куражу» было столько! Зал с таким восторгом принимал ее номер, что Ольге Николаевне приходилось бисировать.

Конечно, я рассказываю только то, что запомнила сама. О том, чего я не застала и какими были наши старшие коллеги до моего прихода в театр, я не пишу — это должны вспоминать свидетели их прежних успехов. Но не упомянуть хотя бы кратко этих мастеров, не назвать их имен я не могу. Они — целая эпоха в нашем театре.

Из всех актрис старшего поколения я выделяла Регину Федоровну Лазареву. Она была и осталась для меня самой любимой в нашем виде искусства. Талант ее был уникален. У нее было редкое, своеобразное амплуа — каскадно-лирическое. Удивительно, что внешне Лазарева была совсем не броская — и роста небольшого, и фигура совсем не идеальная. Но был в ней особый опереточный шик, она родилась для оперетты. Хотя я уверена, что она и в драматическом театре была бы на месте. Владимир Иванович Немирович-Данченко называл ее «славной артисткой». Мхатовцы отдавали ей должное — рассказывали даже, что они разбрасывали по Москве фотографии Лазаревой. И это при том, что у них в театре была своя живая легенда, Ольга Николаевна Андровская. А для Театра оперетты такой легендой была Регина Федоровна Лазарева.

Потрясающая, многоплановая актриса — и нежная Фиалочка, и эффектная Сильва, и Марица… В театре вспоминали, какой бравурной и кокетливой была Регина Федоровна в спектакле «Герцогиня Герольштейнская», поставленном в 1937 году. А когда после войны, уже при И. М. Туманове, поставили оперетту И. Ковнера «Акулина» (по повести Пушкина «Барышня-крестьянка»), Лазарева неподражаемо сыграла мисс Жаксон. Последней работой Регины Федоровны в театре стала небольшая, но очень запоминающаяся роль маркизы де Сан-Клу в постановке «Вольного ветра». Ах, как была сделана эта роль! Персонаж весьма колоритный — эксцентричная дама с авантюрными способностями, — и можно было соблазниться на актерский «перебор». Но вкус Регины Федоровны и Иосифа Михайловича Туманова не позволили этого — маркиза была сыграна гротескно, но в то же время осталась дамой европейского стиля.

Не могу не рассказать еще об одном даре Регины Федоровны — о ее умении всегда быть элегантной. Можно ведь иметь дорогие туалеты от самых модных кутюрье, но гораздо важнее уметь все это носить. У Регины Федоровны в те времена, конечно, не было таких возможностей (в смысле выбора дома моды), как сейчас, но она всегда старалась выглядеть прекрасно, до старости оставалась Женщиной.

В связи с этим вспоминается один случай. Мы приехали с Юрием Богдановым в Болгарию на гастроли — играть «Поцелуй Чаниты» и «Белую акацию» в Софийском театре имени Ст. Македонского. В один из свободных от выступления вечеров я решила пойти посмотреть какой-то их спектакль. Подхожу к зданию театра, смотрю — впереди идет странная пара. Странная потому, что на руке у высокого стройного мужчины буквально висит дама в солидном возрасте, но в туфлях на высоченных каблуках. Помню, я еще тогда подумала: «Зачем же эта почтенная дама себя так мучает? Зачем надела такие туфли?» Обгоняю их, и кого же вижу? Да это Регина Федоровна! Она тогда была на отдыхе в Болгарии и, приехав в Софию, не могла не пойти в музыкальный театр, чтобы посмотреть знаменитую Мими Балканску, которая для болгар была тем же, кем была для венгров легендарная Ханна Хонти.

Я тоже видела Мими Балканску — и в ее родном театре, и во время их гастролей в Москве в 1959 году. Тогда она была уже немолодой, но все равно игра ее впечатляла. Кстати, я видела ее в «Мадам Сан-Жен» П. Хаджиева — это перекликается со спектаклем «Катрин» на музыку А. Кремера, поставленным у нас в театре. Просто у нас совсем другая версия, но литературная первооснова одна — пьеса В. Сарду. (Об этом — в главе «Три героини, три судьбы».)

Тогда на софийской улице я не стала подходить к Регине Федоровне, чтобы не смущать ее, быстро пошла вперед, потому что торопилась в театр, где меня уже ждали… Жизнь замечательной артистки Р. Ф. Лазаревой закончилась печально — тяжелая, неизлечимая болезнь, больница…

Вспомнилось сейчас и то, как внезапно ушел в мир иной другой замечательный артист — Михаил Арсентьевич Качалов, долгие годы выступавший с Евдокией Яковлевной Лебедевой. Их сценический дуэт был очень популярен в Москве. Люди специально ходили в Московскую оперетту «на Лебедеву и Качалова». Когда я пришла в театр, они были еще активно выступавшими актерами. И людьми были прекрасными. Евдокия Яковлевна — милая женщина, простая, добрая, которую в театре ласково называли Дуся, и Михаил Арсентьевич — сама доброта. Несмотря на то, что был он ведущим артистом, Качалов отличался удивительной скромностью — ходил по театру тихо, чуть ли не прижимаясь к стенкам. Был он очень музыкален, прекрасно владел своим голосом, а по манере пения напоминал мне Сергея Яковлевича Лемешева. И в жизни он был такой же приятный. Всегда приветливый, доброжелательный. Может, за такую доброту Бог и дал Михаилу Арсентьевичу легкую смерть. Они с женой решили пойти в кинотеатр «Москва», что был на площади Маяковского (теперь здесь Дом Ханжонкова). Михаил Арсентьевич сказал: «Я пойду куплю билеты, а ты подходи чуть позже». И ушел. Навсегда… Когда жена подошла к входу в кинотеатр, Михаил Арсентьевич лежал уже мертвый на ступеньках…

Чтобы уйти от грустных воспоминаний, расскажу о ярких комических актерах того времени — Василии Ивановиче Алчевском, Серафиме Михайловиче Аникееве, Владимире Сергеевиче Володине… С Василием Ивановичем мы играли вместе в «Белой акации» Дунаевского, в «Поцелуе Чаниты» Милютина, в других спектаклях. В «Акации» Алчевский был совершенно неподражаемым в роли одесского прохиндея, блатмейстера Яшки Наконечникова, Яшки-Буксира. Без преувеличения, это была его коронная роль в то время, сделавшая его имя еще более популярным. А каким комичным, гротесковым был он в «Чаните», где играл сыщика Кавалькадоса! Мне посчастливилось играть с ним в течение многих лет.

Выступала я и с Владимиром Сергеевичем Володиным. Он пользовался широкой популярностью среди поклонников оперетты. Его комедийное дарование было разносторонним. Особенно покорял он зрителей в роли Яшки-артиллериста в «Свадьбе в Малиновке» А. Александрова, поставленной Г. М. Яроном. А любители кино и в наши дни могут видеть, каким ярким комиком был этот артист. Ведь Володин снимался еще и во многих фильмах: в «Волге-Волге» он сыграл роль незадачливого лоцмана, в «Цирке» — директора цирка, в «Кубанских казаках» — колхозного завхоза. А песенку его героя из «Первой перчатки» «Закаляйся, если хочешь быть здоров!» распевали все.

Володин был настоящим самородком — настолько талант его самобытен. Это был актер от Бога. Одна из его особенностей — он почти не учил ролей. Может, память у него была плохая, может, какая-то другая причина, но нередко он играл, импровизируя на ходу. И надо сказать, что импровизатор он был феноменальный. Хрипловатый голос Володина, пожалуй, нельзя назвать красивым, но Владимир Сергеевич «брал зал» своим невероятным обаянием и приводил публику в восторг. И она его просто обожала.

Такими же любимцами публики были Серафим Михайлович Аникеев, мастер на всевозможные выдумки, и Василий Иванович Алчевский, тоже великолепный комедийный актер. Правда, были они разные: Василий Иванович, всегда в роли «попадая в десятку», все же был немного сдержан, суховат, а Серафим Михайлович был комик теплый, сердечный. Впервые я увидела его еще в студенческие годы, когда пришла в Театр оперетты, как уже упоминала, на «Роз-Мари». Аникеев уморительно играл в спектакле роль сержанта полиции Малона. Особенно мне запомнилась сцена вранья Германа. Серафим Михайлович потрясающе изображал человека, уже не имеющего сил спокойно слушать завравшегося Германа: сначала Малон, буквально задыхаясь от смеха, лишь облокачивался на стол, потом ложился на него, затем вставал на столе на голову, точнее, на плечи, ногами вверх… Когда он пытался вернуться в нормальное положение, то как-то невероятным образом изгибался. Спокойно смотреть на это было невозможно, и зал умирал от смеха. Аникеев блистательно владел своим подвижным телом. Достойным партнером Аникеева в этой сцене был Игнатий Гедройц, игравший Германа, талантливый, очень симпатичный, обаятельный человек. В театре тогда работала и его жена Анна Гедройц. Это была замечательная актерская субрегочная пара, пользовавшаяся среди поклонников оперетты большой популярностью.

Запомнился мне Серафим Михайлович и в спектакле «Суворочка» на музыку О. Фельцмана. Эго была выдуманная история о дочери Суворова Наташе. Упрощенный сюжет, искусственная фабула. Сказать, что я хорошо помню тог спектакль, не могу — я видела его только один раз. Он шел недолго, потому что оказался неудачным, но там была прекрасная работа Г. А. Заичкина, исполнявшего роль Суворова. Геннадий Александрович, обладая приятным тенором, был и замечательно одаренным драматическим актером, играл во многих опереттах — и в советских, и в классике. В одной из сцен в «Принцессе цирка», где он исполнял роль Клоуна, Заичкин своей игрой доводил зал до слез. Когда я пришла в театр, «Суворочка» уже сходила со сцены. От того спектакля у меня в памяти осталась одна смешная фраза: «Кролики, занимайте столики». И запомнилась она благодаря тому, что ее произносил персонаж Аникеева.

Серафим Михайлович был первым исполнителем роли Богдана Сусика в оперетте Ю. Милютина «Трембита», поставленной Тумановым в 1948 году. Постановка была отмечена Сталинской премией (позже их стали называть Государственными), и Серафим Аникеев в числе других стал ее лауреатом. Случай в оперетте тогда небывалый.

Несмотря на лауреатство, никакой, как бы теперь сказали, звездной болезни у Серафима Михайловича не наблюдалось. Был он прост в общении, очень компанейский. Чтобы вечером его не было в театре, даже если он и не занят в спектакле, — случай редкий. Без театра он не мог прожить и дня. Ходил по коридорам, заглядывал то в одну гримуборную, то в другую, шутил. Потом шел в зал — посмотрит оттуда, как идет спектакль, опять пойдет за кулисы…

Вообще надо сказать, что наши «старики» были народом жизнелюбивым, всегда не прочь повеселиться, пображничать. Я еще застала время, когда у старых актеров (и не только нашего театра) в поведении, в привычках сохранялись прежние традиции. Например, в том, как они любили отдыхать. Отыграют вечером спектакль и едут куда-нибудь в ресторан. Гуляют всю ночь, под утро возвращаются домой, поспят часа три-четыре и к десяти часам идут на репетицию. А вечером — спектакль. И ведь как играли! Я бы так работать не смогла. А «старикам» — хоть бы что… Труппа у нас в театре была небольшая, актеры были заняты много, играли почти каждый вечер. Тем не менее после спектакля опять куда-нибудь отправлялись всей веселой компанией. И заводилой в этих делах был Серафим Михайлович.

Он очень хорошо относился к нам, молодым. Любил поухаживать за молодыми актрисами, точнее сказать, играл в ухаживание. Хотя было у него и серьезное чувство к одной из наших красавиц балерин. Чувство тайное, но в театре об этой платонической любви все знали. В театре всегда всё знают.

Аникеев очень любил, как он говорил, «вывозить молодежь на пленэр». Так у него назывались наши поездки на природу, чаще всего в Серебряный Бор. Это было что-то типа пикников. Собирались мы большой компанией и ехали туда. Ездили и летом, и зимой. Я в то время ни капли в рот не брала, и для меня эти поездки были просто веселым отдыхом, способом развлечься. Другие, конечно, что-то пили, тем более что проблем с тем, чтобы купить бутылку вина и закуску, не было — в Серебряном Бору тогда стояли всевозможные ларечки. И за всех платил Серафим Михайлович, человек не просто широкий, а настоящий транжира. Например, получал он зарплату или гонорар за какое-нибудь выступление (а был он актером очень популярным) — и непременно должен был тут же все спустить, причем со вкусом. Ему это доставляло особое удовольствие. Глядя на веселящуюся молодежь, он и сам молодел. Да, собственно, он и не был старым. А уж душой — тем более. Когда я уезжала на такой пикник, то у папы с мамой не возникало никакого неудовольствия но поводу моей «разгульной» жизни. Они знали, что, если мы едем с Аникеевым, все будет нормально.

Однажды зимой в Серебряном Бору в вихре веселья со мной произошла одна история. Перед поездкой я по пути в театр, на утреннюю репетицию, купила себе два отреза на платье. Ткань была легкая, кажется, шелковая, и сверточек получился небольшой. С ним я пришла в театр, а тут как раз Аникеев предложил поехать в Серебряный Бор. Не оставлять же покупку в театре, подумала я и взяла ее с собой. Гуляли, веселились. Пришло время возвращаться. И вдруг Борис Поваляев говорит:

— Таня, а ведь у тебя с собой был какой-то сверток.

— Ой, правда! Там же у меня материал на платье! Я его потеряла!

— Пойдем, поищем.

— Где же теперь мы его найдем?

Действительно, не прочесывать же было весь Серебряный Бор, да я и не запомнила, где именно мы бегали, катались. В общем, кому-то, кто нашел мой сверточек, тогда повезло.

Надо сказать, что, глядя на наших «стариков», и мы тоже любили весело погулять. Погулять не в смысле горячительного, тем более что я была не поклонница этого. Да и наши актеры в сравнении с артистами других театров не особенно отличались пристрастием к спиртному. Просто была молодость, в стране начались перемены к лучшему, прежние тормоза постепенно убирались, люди понемногу начинали внутренне раскрепощаться, в воздухе буквально носилось ожидание чего-то радостного — были первые годы хрущевской «оттепели». Любили мы поехать куда-нибудь вечером после трудов праведных на сцене. Чаще всего заводилой в нашей компании была Лида Алчевская, жена Василия Ивановича. В то время директором театра был у нас В. П. Ефремов, которого мы звали Пуфиком. Свое «уютное» прозвище он получил за то, что был небольшого роста, толстенький, не любивший лишний раз подниматься из кресла. У Пуфика была своя машина — один из первых тогдашних «Запорожцев». И вот мы умудрялись набиваться в эту миниатюрную машину порой по десять человек. Казалось бы, это невозможно физически. Но каким-то немыслимым образом мы устраивались, сидя на коленях друг у друга, и после спектакля все ехали в ресторан на Речной вокзал — есть стерлядку.