Город напоминал открытку со спецэффектами. Пустынный, молчаливый, и только дым, клубясь, заигрывал со скучающим без дождя асфальтом, да ветер неспешно качал шапки синих ромашек. Холодная красота, но… мертвая.
Почувствовав легкий озноб, оделась, забралась на подоконник. Одна из ромашек, роскошная, с длинными изогнутыми лепестками, спускалась к пушистому комку дыма. Несколько минут — и склонит голову на белую подушку. Откуда она? Сколько лет кто-то лелеял мечту, чтобы вот так, отпустить однажды? И что это была за мечта?
Новая игрушка? Поход с родителями на аттракционы? Или мечта не ребенка, а женщины? О новом украшении, о взаимной любви, жаркой встрече с любовником?
Отбросила предположение. Можно подумать, женщинам и мечтать не о чем, кроме побрякушек и мужчин. Новая встреча с любовником…
Крик ромашки, подхваченной бестелесным, полоснул по нервам, будто это ее желание разодрали в клочья. Тревога запульсировала, отступила вместе с болью в висках. Она никогда не мечтала о любовнике, для девушки, которая ни с кем не связана, это неприлично.
Ее вообще мало интересуют мужчины, если только в качестве друга, как Дон или Чуп, или как эстетическое удовольствие, как Аббадон, Самаэль или Марбас. Она и целовалась-то всего пару раз — мокро, странно, рот набит неугомонным ужом, одним словом, малоприятно.
Хм…
Вилла резко обернулась. Ну, вот и что это, если не закон подлости? Почему вместо сна приходят галлюцинации? Показалось, что в ее комнате мужчина. Или это тайные желания вырываются на свободу? Может, на самом деле она не так уж против лямурных пут? Посмотрим правде в глаза, все равно кроме нее, никто не узнает. Если она когда-либо думала о чем-то таком, остается вспомнить и признать, а если нет, то и нет, здесь все просто. Но как ни пыжилась, ни в чем подобном себя обвинить не смогла. По всему выходило, что в свои двадцать пять она не только не была влюблена, но избегала этого чувства, равно как и мужчин.
Почему? Странно.
Да уж…
На этот раз Вилла не утруждала шею разворотами: демону ясно, что в комнате никого нет. Память, словно нехотя, выбросила яркую картинку. Она, длинный белый халат распахнут, чья-то рука ведет себя на ее теле по-хозяйски, и… ужас! — с ее стороны никакого сопротивления!
Развеяться, срочно. Вилла вышла из комнаты. Кухня звала не только недавно обретенным счастьем в виде кофе, но и громкими, злыми голосами. Дон?! И Чуп?! Не веря, она притаилась у входа.
— Я сам знаю, что лучше! — все-таки, не ошиблась, Дон. Что нужно было сказать или сделать, чтобы вывести его из себя? При всех ее детских выходках, ей это не удавалось.
— Если ты подумаешь не только о себе… — шипение. О, зверек тоже не в духе.
— Я буду думать о себе! Понятно?! О себе! Потому что мне поздно играть в благородство и бессмысленно ждать!
— А она?
— Она — это все, что от меня осталось.
Сердце Виллы пустилось вскачь. От горечи, с которой прозвучали слова и от принятия того, что говорили о ней. Туман, опутывающий сознание, сгустился в маленькие тучки, и некоторые воспоминания мелькнули, неразборчиво, отстраненно, пока снова под дымкой не спрятались.
Не желая быть застигнутой за нелицеприятным занятием, Вилла вернулась в комнату; впрочем, голоса стихли. Что он имел в виду, когда сказал, что она — все, что от него осталось? Почему и что именно бессмысленно ждать?
Я могу объяснить тебе…
Вилла резко обернулась, но, естественно, в комнате посторонних не было. Поспать бы, но после подслушанного разговора шансы на такой милый отдых уменьшились. Слишком много вопросов. Но все же она легла поверх одеяла — на всякий случай, закрыла глаза, помедиторовала с подсчетом высокоскоростных айпи, снова села у окна, рассматривая ночной город.
И отшатнулась от стены, похолодев от завертевшегося подозрения. Откуда она знает об айпи, если в городе их нет? Они есть только… Где?
Усмехнулась, видимо, память, как и дверь, затеяла с ней игру в прятки.
В горле пересохло, она опасливо покосилась на дверь в комнату. Дверь. Она не может выйти из дома. Неужели Дон… нет, здесь какая-то ошибка, это просто бессонница, от нее путаются мысли. Утром все станет на место.
Но здесь нет утра!…
Вилла смотрела на желтый мост, фонари, смог, трехэтажку напротив, а перед глазами стоял другой город. Зеленый, окутанный солнцем, по которому, заливаясь смехом, бегут дети. Мальчик и девочка.
Вилла узнала и Дона, и себя, и город, название которого стерлось с памяти. Почему?… Как?… Грозовой тучей оборачивались вопросы.
Иди ко мне, — позвал мужской голос, — я знаю ответы.
Вилла хотела пояснить голосу, куда ему идти и на сколько, но, как ни старалась, ничего едкого произнести не смогла. Рот открывался, закрывался, но молча! После третьей попытки Вилла с ужасом услышала свой голос, который на повторное предложение прийти за ответами, произнес елейно:
— Премного вам благодарна!