И в этой реальности тоже теряет, хотя… почти получилось… оставить себе, а не черту. Почти…
Но сейчас она с ним. Все еще. Сердцем. Душой. Телом. Она — его! Всегда!
Но если в этой жизни расставание неизбежно, не эту картинку он жаждет оставить в ее и своей памяти.
Прочь!
Моя!!
Для меня!!!
Руки черта коготь за когтем разжались, опустились безвольно вдоль тела. Рот склеил невидимый, но надежный кляп, а копытца, пробив небо, вогнали черта в облако по пояс. Вот так.
— Иди ко мне, — пригласил Виллу.
Помедлив, она сделала шаг.
Черт дергался, злился, пыхтел, пыжился, но не мог удержать ту, что несла избавление. Дым облачный скрывал ее стопы, но Дон знал: она в туфлях, выбранных им, для нее, и ужасно устала.
— Что ты…
Опустился перед ней на колено. Снял с одной стопы туфельку, со второй.
— Дон…
Поднимаясь, пробежался взглядом и пальцами по стройным ногам, бедрам, задержался на талии, не позволил себе осквернить манящие в вырезе бледно-розовые полушария.
— Ты всегда выбираешь неподходящие для путешествий наряды.
— Но это же ты!… — осеклась под его пристальным взглядом.
— Я.
Наверняка, император выбрал для нее наряд дороже, но она в его платье, и именно это, а не нож в ее напряженной ладони, говорило о многом. Только Бог знает, на что ему пришлось согласиться, чтобы достать этот подарок и чтобы его доставить, так пусть это и останется между ним и Богом.
— Летим?
И прежде чем она придумала тысячу отговорок, обернулся потоком холодного ветра, подхватил ее и унес к перевернутому фонтану влюбленных. Она без страха покоилась в ее объятиях, совсем не думая о крыльях, что свисали белыми полотнами. Так похожа на невесту, и так хороша, что дыхание, если бы мог дышать, остановилось от ее совершенства. Семнадцать веснушек на ее бледном лице, курносый маленький нос, который смешно вздергивал, пытаясь его отчитывать, — за корри, якобы им любимых, за то, что хотел отпустить… Тонкие губы, розовым бутоном разбухающие от его настойчивых поцелуев, волосы, длинные, влажные от дождя, требующие его теплой ласки. Поцеловал прядь, вторую, направил один из потоков, и, высохнув, ее волосы снова заискрились золотистыми нитями.
Нежный поток прошелся вдоль хрупкого тела, разглаживая материю платья, незримо лаская сквозь него — бесстыдно, но деликатно. Подул на крылья, и они нерешительно распахнулись. Подул еще, заставив их почувствовать силу и ветер: опустились, вздрогнув; поднялись снова. Осторожно, чтобы Вилла не испугалась, Дон убрал руки.
Вилла охнула, качнулась как бумажный самолетик во время шторма, суматошно замахала руками и крыльями, и…
— Я лечу! — крикнула ему, пока еще боясь обернуться. — Дон! Я лечу!
Ее смех заставил радугу насытиться золотым цветом счастья, а Дона продолжить урок. Для нее, чтобы ей было легче, если он не вернется. Для него, чтобы не переживать за нее, пока будет искать способ вернуться.
— Вилла!
Он завис в воздухе и специально принял облик, который она видела в нем. Она летела, все еще не решаясь оглянуться, хотя уже чувствовала, что его за спиной нет. Он ждал. И вот она замедлила полет, доверилась крыльям, немного неловко повернулась, взмах, второй — но это не полноценный разворот. Она должна научиться управлять крыльями, маневрировать. Должна, потому что черт знает, с чем ей придется столкнуться, пока он будет за гранью этой реальности и подобия жизни.
— Лети ко мне.
Она посмотрела вниз, на темнеющее под ногами небо, на Дона.
— Лети, — позвал ее снова, и раскрыл в приглашении руки. — Я хочу вспомнить вкус твоих губ.
Ее дыхание обожгло его даже на таком расстоянии, но когда она оказалась рядом, так рядом, что невозможно не прикоснуться, он увильнул. И снова позвал ее. И снова отпрянул. И позволил исполнить задуманное, только когда она, разозлившись, ухватила его за ногу, подтянулась, как кошка, прижалась всем телом и обхватила в кокон белоснежными крыльями.