Товарищ ребёнок и взрослые люди: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Поцеловав меня и пожелав «Спокойной ночи!», он сказал, немного стесняясь:

— Слушай, будь хорошим ребёнком и не рассказывай маме про это… про валенки, ладно?

Я великодушно кивнула в ответ. Действительно, с папой было гораздо легче быть хорошим ребёнком, чем с мамой!

Луг на потолке

По утрам очень приятно смотреть на потолок — там всегда что-нибудь иначе, чем было раньше. В наших прохладных комнатах удивительно красивые пёстрые потолки: бежево-коричнево-жёлтые. Но пёстрые не потому, что там точки, линии или какой-то иной узор. На каждой пластине потолка своя особая картина. Прямо над моей постелью большой четырехугольник, который состоит из нескольких треугольников, а из самого близкого ко мне треугольника выглядывает из-за пышных жёлтых облаков девушка в старинной широкополой шляпе. Лицо её иногда улыбается, иногда становится серьёзным. А иногда её вовсе не видно — только завитушки и полоски. Над шкафом для одежды — новомодный луг и несколько длинных человечков с маленькими головками. Туман там стоит так высоко, что некоторым человечкам он по грудь, некоторым — по пояс. Над маминой-папиной кроватью почти такая же картинка, только на ней человечки стоят не в тумане, а в реке — вокруг их фигур водяные круги, и лица видны гораздо яснее. Если внимательнее присмотреться к лицам стоящих в воде, то можно понять, что имеешь дело с неграми. Один из них, возможно, папин военный друг Джон.

Когда я однажды сказала папе об этом, он сначала рассмеялся, но потом сказал: «Впрочем, поди знай! Эти потолочные пластины сделаны из ореховой фанеры, может быть, их привезли из Америки, и вполне может быть, что Джон часто проходил возле этого орешника, который потом использовали для пластин».

Папу очень интересовало, что происходит с человечками на потолке. У мамы по утрам никогда не было времени меня выслушивать, а вечером у меня не было охоты говорить о потолке. Потому что мне всё-таки было немножко тревожно, ведь я не могла знать — собираются ли ко мне во сне прийти чёрные дядьки или нет. Да к тому же в вечерних сумерках в углу над шкафом появлялось изображение сатаны с рогами. Когда в комнату светило солнце, то на этой фанерной пластине были только следы веток — «просто такой орнамент», как сказал папа. Но вечером, когда на потолке горела лампочка, рогатый опять появлялся на своём месте. Ещё этого не хватало, чтобы вечером, перед тем как лечь спать, я говорила о нём — тогда наверняка сатана объединился бы с чёрными дядьками, и они вместе напали бы на нас всех! Беги, как можешь, или лети изо всех сил, а зло из сновидений всё равно тебя настигнет. И потом, когда проснёшься, у тебя опять будут мокрые штанишки — фу, как стыдно!

В это утро лицо девушки в широкополой шляпе было совсем обычным — не грустным и не весёлым, а как бы мечтательным. Сатана, появляющийся над шкафом, исчез, и солнце светило прямо в мою кровать. Было слышно потрескивание дров в плите, а за окном — порывы ветра… Ночь со своими страшными снами ушла и куда-то подевалась. Кровать мамы и папы была пустой, но не прибранной.

— Мам, я уже проснулась! Доброе утро!

В ответ ни слуху, ни духу. За окном капало со стрехи, и в печи шумел огонь. Совершенно обычное утро, только мама не крикнула из большой комнаты или из кухни: «Один момент, золотце!» или: «Сейчас-сейчас!»

— Ма-а-ма, па-ап!

Я вылезла из своей кровати, перебравшись через деревянную решётку, и первым делом сходила на горшок.

— Ма-ам, пожалуйста, дай туалетной бумаги!

Что-то было не так.

— Па-ап, пожалуйста, горшочный билет!

Ничего другого не оставалось, как самой идти к ночной тумбочке за бумагой. Пол был холодный, прямо ледяной, но, перепрыгивая с одной барсучьей шкуры на другую, можно было добраться до тумбочки, ни разу не ступив босой ногой на голые доски пола. Пока сидела на горшке, локти и предплечья покрылись мурашками. Я забралась обратно в кровать и думала: «Главное, чтобы сон с чёрными дядьками больше не вернулся!»

Наконец послышался скрип снега под ногами, хлопнула дверь, и я услышала, как в кухне папа скомандовал: «Туям, сюда! Сирка, на свою подстилку!»

— Па-ап, ма-а-ам! — крикнула я. — Па-ап, мама не принесла мне туалетной бумаги!

Знала, конечно, что жаловаться некрасиво, но что мне оставалось? Прежде всего надо было разобраться, что случилось во сне, а что — наяву! Не могла я кричать, что мама осталась в плохом сне с чёрными дядьками… Это ведь был МОЙ гадкий сон, и словно моя ВИНА была в том, что он продолжался, хотя солнце ярко светило и рогатый сатана с потолка пропал. Я втайне надеялась услыхать от папы, что мама уехала в город на совещание или пошла к тёте Армийде, чтобы принести от Клары молока.

— Доброе утро, дочка! — Папа вошёл в спальню и принёс мне домашние тапочки, оставшиеся вечером в большой комнате.

— Мама ещё не вернулась, может, приедет вечерним автобусом. Я как раз ходил в школу — звонить, чтобы выяснить это дело, но никого не застал — воскресенье!

У меня в животе защипало, будто сон и не кончился! Никакого совещания и молока от Клары — мама действительно уехала с чёрными дядьками, потому что я была плохим, очень плохим ребёнком…

Папа сам одел меня, и от этого настроение стало немного лучше: оказалось, он не знал, что пуговицы лифа должны быть сзади, и поэтому вышла неразбериха со штрипками для чулок.

— У женщин с младенчества всякие штучки-дрючки! — ворчал он. — Ну зачем нужна такая штуковина, как этот лиф?

— Иначе чулки не будут держаться на ногах, — объяснила я. Лиф, или лифчик, по-моему, вещь очень неудобная: у какого ребёнка такие длинные руки, что он может застегивать пуговицы за спиной? Да и со штрипками надо быть очень осторожной, чтобы не прищемить кожу на ляжке, когда их застёгиваешь на чулках. Словом: лифчик — это такой предмет одежды, без которого зимой не обойтись и который не даёт тебе почувствовать себя взрослой.

— Надо бы тебя приодеть более празднично, — сказал папа. — Мы ведь поедем сегодня к дедушке на день рождения. Тут нужна была бы мамина помощь!

Более празднично? Конечно! Мама надела бы на меня ту тёмно-синюю юбку с оборками и такую же блузку, на которой она вышили несколько белых цветков… И тёплые штанишки — как же без них!

Но об этом я папе не скажу, я не младенец! Нет — уж пусть от отсутствия мамы будет хотя бы та польза, что я наконец буду одета так, как мне самой хочется!

Первым делом мы натянули на чулки кружевные гольфы, с голубыми кисточками наверху. Затем нашли в шкафу светло-жёлтое летнее платье с рукавами-буфами. У этого платья на груди мама тоже вышила цветы — весёленькие, красные и белые. Охотнее всего я надела бы воздушно-тонкое белое платье, на котором сверху донизу были сухие миртовые веточки. В этом платье когда-то давным-давно меня крестили, и тогда оно было длинное, до пола, а теперь было как раз по икры. Но папа счёл, что в таком тоненьком платье не стоит пускаться в апреле в долгий путь. Да и на жёлтое платье он с удовольствием натянул бы вязаную кофту, но это ему не удалось: вместо кофты я потребовала зелёную с белыми полосками вязаную жилетку. На её белых полосках бабушка по моей просьбе вывязала красных белок, а на зелёных — белых оленей. С тем, чтобы надеть на шею мамины сверкающие хрустальные бусы в виде капель и золотую цепочку с медальоном, я легко справилась сама. И совершенно самостоятельно прицепила к жилетке серебряную брошку и янтарную брошку в виде паука, а вот с тем, чтобы завязать бантами бело-синюю клетчатую и розовую ленты на голове, папе пришлось повозиться, у меня есть и третья лента — красная, но для неё уже не хватило волос.

Честно говоря, я хотела воспользоваться ещё маминой губной помадой и пудрой и подвести брови, но как раз в тот момент, когда я начала искать помаду и пудру в ящике ночной тумбочки, папа крикнул: