Товарищ ребёнок и взрослые люди: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Перед читателями этой книги предстанет История 50-х годов XX века, большая и малая, увиденная глазами ребёнка и рассказанная его устами. Помимо вторжений и войн, депортаций и репрессий — в ней изложена хроника семьи. Опознавательные термины исторического времени в разговорах взрослых — «до войны», «в эстонское время», «минувшие времена расцвета», «до прихода русских» — ребёнка не ориентируют, ему кажется, что «я-то была всегда».

Это детское мироощущение передано без обличений, разоблачений, осуждений. Оно даже наполнено беззаботной радостью существования в точных приметах времени, в котором есть место бодрым пионерским песням, спортивным играм, детским шалостям.

Тектонические движения истории СССР, разнообразные по направлению и беспощадные по мощи участвующих в них сил, пришедшиеся на судьбу одного маленького ребенка из одной счастливой семьи, приближаются к читателю, тревожат, волнуют, заставляют сердце сжиматься и сопереживать.

«Товарищ ребёнок и взрослые люди. Ещё одна повесть о „нашем счастливом детстве“» — первая книга воспоминаний Леэло Тунгал. Вторая называется «Бархат и опилки, или Товарищ ребёнок и буквы». Сейчас писательница работает над третьей книгой под рабочим названием «Если надо, то и дольше».

«Леэло Тунгал — удивительная писательница и удивительный человек, — написал об авторе книги Борис Тух. — Ее продуктивность поражает воображение: за 35 лет творческой деятельности около 80 книг. И среди них ни одной слабой или скучной…

Дети фальши не приемлют».

Эта книга для детей. И для взрослых. И для семейного чтения.

Хорошо быть хорошим ребенком

Некоторые дети с самого рождения хорошие и примерные. У хороших и примерных детей никогда не спускаются чулки, не развязывается лента в волосах, не бывает грязи между пальцами ног и не случается, чтобы сандали были надеты не на ту ногу. Примерный ребёнок не боится темноты, грозы и грома, ястребов, колхозного быка и людей в мундирах. Примерный ребёнок не засмеётся, когда у него во рту полно супа, не размазывает кашу по тарелке и, когда ему надо на горшок, не терпит до последней минуты. И вообще с ним никогда не происходит ничего такого, за что было бы стыдно или вызывало бы неприятные чувства.

Хорошо было бы быть примерным ребёнком!

Если бы я была хорошим и примерным ребёнком, мама меня не оставила бы, это ясно. Она ведь мне и раньше прощала многое. Но теперь её терпение кончилось. Со мною постоянно случается что-нибудь такое, о чём хороший и примерный ребёнок даже понятия не имеет.

Если я помогаю маме вытирать посуду, обязательно самая красивая и тонкая чашка или тарелка падает у меня из рук — и именно тогда, когда она как следует вымыта, прополоскана и вытерта. Если на дороге есть хотя бы одна-единственная лужица, я обязательно попадаю туда ногами, если в дверях стоят двое мужчин с ружьями и в длинных пальто, я непременно натыкаюсь на их огромные сапоги, и когда посреди комнаты куча бумаг и книг, я непременно падаю туда носом. И у мамы, глядя на меня, навёртываются слёзы на глаза.

— Да заприте куда-нибудь это своё отродье! — крикнул мужчина в чёрном кожаном пальто и указал своим толстым пальцем на меня.

Мама взяла меня на руки и крепко прижала к себе. Глаза её влажно поблескивали, и я разревелась. На самом деле я, упав, сильно ударилась животом об угол твёрдого переплета какой-то книги, но эта боль не была и вполовину такой страшной, как жуткий голос жуткого дядьки в чёрном пальто. «Отродье» — похоже, гадкое слово, и оно явно относилось ко мне, хоть плачь!

Взрослым всё позволено: совершенно чужие дяди вытаскивают ящики из нашего письменного стола и вываливают из них бумаги на пол, с книжных полок сбрасывают книги на пол и не поднимают — а мама не делает им никаких замечаний, только вздыхает! Если я свои игрушки вечером оставлю на полу, или полезу в мамины и папины ящики, или в какой-нибудь совсем скучной книге что-нибудь нарисую — неприятностей не оберёшься!

Дядька в чёрном кожаном пальто стоял с важным видом — одна рука в кармане, другой указывал на меня:

— уберите это своё отродье из-под ног!

— Иди в другую комнату и будь хорошим ребёнком! — сказала мама, бросив на чужого дядьку — зырк! — косой взгляд. — Наверняка всё будет хорошо. Случаются иногда недоразумения…

Она отнесла меня в спальню и включила свет под потолком, потому что знала, как я боюсь темноты. Время было дневное, но в комнате было сумрачно. Сквозь кружевные гардины виднелась за окном старая серебристая ива с голыми ветками, которая иной раз выкидывала дурные шутки и приближала своё морщинистое лицо почти к самому оконному стеклу.

— Посмотри пока книжки или составляй картинки из кубиков! — сказала мама и закрыла за собой дверь.

— Подпишите! — услыхала я хриплый голос за дверью. — И поставьте дату, двадцатое апреля тысяча девятьсот пятьдесят первого года.

Очень даже странно — почему мама слушалась этого противного дядьку и оставила меня одну грустить в спальне? Похоже, дело было серьёзное: надо было становиться хорошим ребёнком, чего бы это ни стоило.

Да и кому охота быть плохим ребёнком? Но никак не мне: ведь я всё время стараюсь делать всё хорошее, и в голову мне приходят только хорошие намерения — но, как назло, половина моих стараний пропадает зря.

Одно из моих утренних плохих дел было видно всем: дверь из большой комнаты в кухню, которую я всю разрисовала принцессами. Делала я это химическими карандашами, чтобы было красиво, но поверхность двери была не такой гладкой, как казалось с виду, а корявой, и мои принцессы получилось, как пещерные буки. А когда я попыталась смыть их тряпкой для мытья посуды, получилось ещё хуже… Дверь выглядела так, словно в неё кидали бутылки с чернилами и роосаманну[1]. Ясное дело, мама рассердилась и бранила меня очень долго. Она сказала, что от моего рисования дверь выглядит как вход в свинарник, и это было обидно. Разве свиньи могут рисовать химическими карандашами? Ещё больше мама рассердилась, когда увидела, что Сирка и Туям, расшалившись в спальне, опрокинули стулья и жутко измяли покрывало на маминой-папиной кровати. Я совсем забыла, что во время течки их нельзя пускать в комнату, да и кто мог подумать, что маленький Туям с его кривыми ножками сможет вспрыгнуть на кровать!

— Ну, будем надеяться, что время подрастания таксы и гончей тоже что-нибудь значит, — сказала мама как бы себе под нос, но по её лицу было видно, что и о двери, и о собачьей свадьбе разговор в нашей семье ещё впереди.

Но не тут-то было! С приходом вооружённых дядек мама совсем забыла и про лилово-пёструю дверь, и про собачью свадьбу.

На ночной тумбочке лежала стопка книжек, которые мне читали перед сном, и коробки с кубиками. С кубиками было очень интересно играть до тех пор, пока мне не стало ясно, как их складывать. Поначалу случалось так, что к шее курицы приставлена собачья голова, а у коровы сзади оказывался конский хвост. Когда мне впервые удалось совсем самостоятельно собрать собаку с большой головой, у меня было победное чувство — здорово быть примерным ребёнком!

Вскоре выяснилось, что если кубики переворачивать рядами, можно составить новую картинку быстрее, чем до этого, — и опять это было приятное открытие. Но сколько можно составлять одни и те же картинки… У деревенских тёть можно было заслужить похвалу за быстрое составление картинки из кубиков, но моё внутреннее чувство подсказывало, что дядьке в скрипучем чёрном пальто не жарко и не холодно от моего умения составлять картинки коровы или петуха. Надо было каким-то другим образом дать ему знать, что меня не называют «отродье», а «наша певчая птичка», «маленький философ», «наша радость» или «удивительно сообразительный ребёнок». Правда, довольно часто и «плохой ребёнок», но совсем другим тоном, чем это — «отродье»! Я сидела на маминой-папиной кровати, болтала ногами и думала, что бы такое сделать.

Из соседней комнаты доносился шум разговора: чужой дядька говорил громко и зло, а мама отвечала ему спокойно, только, пожалуй, чуть более высоким голосом, чем обычно… у мамы — сопрано, и она может петь таким тонким голосом, что мурашки бегут по спине! Мне никогда не удавалось извлечь из горла такие высокие звуки.

Ага! Пением и можно дать знать этому дядьке, обозвавшему меня отродьем, что в этом доме живёт маленькая певчая птичка, а не отродье! Пение было таким делом, которым всегда можно было улучшить настроение взрослых, и песен я знала много — правда, не целиком от начала до конца, но начало всех маминых песен я помнила. И первым делом я запела:

[1] Роосаманна (roosamanna — пер. с эст. «розовая манна») — манный мусс (здесь и далее — примечания переводчика).