— Как надо чистить?
— А это — и есть исповедь… — Маша говорила устало. Слова её казались простыми, но они проникали глубоко. Казалось, что до самого дна кувшина.
— Это значит, что ты… тот человек понял, что умирает, — продолжала Маша. — И он старается избавить свою душу от всего, что он делал против совести. Или — против Божьих заповедей.
— И что, я… что, он всё это должен рассказать кому-то? Кому, священнику?
— Сначала — понять. Потом — понять, что так нельзя, и что делать так дальше — равносильно смерти. А потом — он должен это всё сказать на исповеди. Как бы — пред лицом Божьим. Не священнику, а Богу. Но сказать!
— А потом?
— А потом… Бог даёт благодать. Тому, кто понял.
— А как это — благодать?
— А это ты почувствуешь. Это спокойствие, это любовь, это сила. Сила — не изменять своей совести. Понимаешь?
— Не очень.
Шурочка лежала тихо, с закрытыми глазами. Камни сдвинулись. Тяжёлые камни, лежащие на душе — сдвинулись.
— Повтори ещё раз… насчёт камней… — сказала она Маше. — Что значит — выбросить камни?
— А что у тебя есть… Что у тебя самое главное, от чего у тебя болит совесть? Только это больно бывает. Камни-то словно прирастают там. Иногда их по-живому выдирать приходится…
Маша не успела договорить.
Так, как она сказала — по-живому, так, по-живому и прошли её слова. Тяжёлая волна стыда как бы накрыла Шурочку. И то, о чём она старалась забыть… и почти уже забыла, закопала в себе, вдруг вышло наружу во всей своей неприкрытой, во всей своей отвратительной наготе.
— О-о-о-о… — простонала Шурочка, и снова резко повернулась на спину. — Я продалась… понимаешь, доза-дозой, но я… я продалась…
Шурочке казалось, что вся эта гадость сейчас хлынет из неё, как зловонная рвота.
— О-о-о-о…
— Не хочешь — не говори, — сказала Маша. — Мне ты можешь не говорить…
Но Шурочка закрыла глаза и снова тихо простонала:
— О-о-о-о… бордель… и ещё… ботинок целовала… за дозу — ботинок целовала…
— Шура, Шура… — Маша погладила Шурочку по руке. — Богу говоришь…
Глава 36
Капельница закончилась часов в двенадцать ночи. Маша взяла плед, и устроилась на широкой кровати рядом с Шурочкой. Они заснули, и проспали до десяти часов утра, пока их не разбудила Наталья Леонидовна.
На этот раз Шурочке было значительно лучше. Её почти не ломало, только была слабость во всём теле.
Можно было и поесть, и поговорить. И поспать в своё удовольствие. Но спокойствия — не было. Душа болела у Шурочки. Почти невыносимо болела душа. И так было стыдно…
— Видишь, легче уже, — сказала Наталья Леонидовна.
— Да, легче. Только душа болит.
— Душа и должна болеть. Выболеть должна душа. Как гнойник болит, пока не вскроется. Если назревает. А пока не назревает — не болит. Я ведь тоже совсем недавно понимать стала кое-что.
— Что?