ЗОЛОТАЯ РОЗА С КРАСНЫМ РУБИНОМ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Десятник и некоторые стрельцы от неожиданности оглянулись к нему. Они не скрывали удивления на серьёзных лицах.

– Хм, – отозвался десятник, отворачиваясь от калмыка.

Никто не возражал Сенче, все безмолвно соглашались с его заявлением. Желающих оказаться в руках кочевников не было, и общая опасность заставила временно позабыть о том, кто был кем и на каком положении.

На ночлег остановились в серых поздних сумерках. От подножий ближних гор принесли сушняк и развели небольшой костёр. В удалении послышался волчий, но какой-то гнусавый вой, то ли и вправду там выли степные волки, то ли так перекликались степняки. Лошади вслушивались, прекращали щипать траву и, приподнимая головы, тревожно фыркали. Несмотря на витающее предчувствие близкой опасности, усталость брала своё, после ужина всех потянуло в сон. Десятник разбил стрельцов по парам, только между ними разделил ночь на дозорные часы.

Глубокой ночью Удача вмиг проснулся от подозрительного шороха, словно в высокой траве проползла змея или пробежала мышь. Оба стрельца дремали: сидели у костра с опущенными головами, утомлённые дневным переходом и однообразным безлюдьем степи, широко освещаемой месяцем и низкими звёздами. Поглядывая на них, крадущийся Гусейн подобрался к Белому князю и застыл. Князь лежал головой на седле, дышал ровно, по виду беспечно. Гусейн осторожно присел и ощупал, что у него было в кожаной сумке. Затем отступил, уже без боязни шуметь отошёл за очертания стреноженных лошадей, и там раздалось звучание струи справляющего лёгкую нужду мужчины. Князь беззвучно приподнял голову, глянул ему в спину, потом на вскинувших головы дозорных стрельцов у костра. Удача закрыл веки, снова погрузился в объятия сна, невольно слыша, как Гусейн вернулся к своему месту и улёгся, подправил шерстяной плащ.

Ночь прошла без происшествий, степняки так и не осмелились напасть на них. Едва рассвело, легко позавтракали и без задержки продолжили путь. Двигались то лошадиным шагом, то рысью в том же порядке, какого придерживались накануне. Ранним утром пропали из виду далёкие охвостья Белых гор, и после обеденного привала стали мельчать Чёрные горы, постепенно сливаясь с холмами. С ними отстали и конные степняки.

Вновь увидели кочевников только на другой день. Эти были на верблюдах, настороженно следили, чтобы отряд не направился к размываемым маревом бусинкам юрт, и тоже отстали. Остаток дня прошёл в однообразном передвижении по бескрайним холмистым и равнинным просторам. Следующий день ничем не отличался от предыдущего. А к вечеру последующего встретились яицкие казаки, которые занимались соколиной охотой на степных лисиц.

12. Дьяк Посольского приказа

Самую большую из юрт улусного стойбища калмыков украшали разноцветные ленты, которые слабо трепетали от ленивых дуновений тёплого степного ветерка. А по обе стороны её полога ничем не отличимыми один от другого истуканами застыли два телохранителя тайши улуса. Стояли они с саблями в ножнах и с пиками в руках, оба в пёстрых праздничных халатах. Сам тайша улуса Мончак и его родственник тайша Дундук были внутри юрты, всю вторую половину дня вели по-восточному неторопливые тайные переговоры с русским чиновным дьяком.

Дьяк посольского приказа Фёдор Горохов прибыл в этот признающий власть царя улус через Астрахань, куда спустился волжским речным путём на посольском струге. В Астрахани воевода города и края во время роскошного ужина, устроенного в честь важного гостя из Москвы, объяснил ему настроения среди пограничных кочевников, а после дал, кроме ценных советов, ещё и важных по местным представлениям сопровождающих: отрядил стрельцов, двух купцов с товарами для орды и проводников калмыков. Стрельцы и купцы придали Горохову значительность, но одновременно собственную значительность почувствовали и тайши, которые собрались для встречи с московским посланником.

Переговоры должны были иметь очень серьёзные последствия, а потому оказывались тяжёлыми, продолжались третьи сутки. И Горохов не был доволен их ходом. Густые чёрные брови дьяка сходились у переносицы большого с горбинкой носа крыльями сумрачного беркута, уже не уверенного, что ему удастся поймать крупную дичь, на какую рассчитывал вначале. Причину непреодолимых противоречий он видел в третьем тайше, который тоже сидел на толстом ковре, расстилаемом только при приёме знатных гостей. Было ему лет сорок, и он единственный остался при оружии – из поясных ножен торчала серебряная рукоять охотничьего ножа. Этот тайша Дайчин недавно перекочевал из степей Азии к берегам Яика, ещё не был подданным царя и вносил смуту в калмыцкие умы. Дьяк про себя проклинал его, чертыхался, однако до поры до времени сдерживался, избегая угроз и брани, старался убеждать. Посаженный возле жаровни с углями, как самый почётный гость, он говорил витиеватым слогом, производящим наибольшее впечатление на туземцев.

– В калмыцкой орде над калмыками и татарами владельцы вы, тайши, – мягко продолжил он разговор с другого захода. – А станете заодно с крымскими ханами, они вас своими холопами сделают. Надо вам знать, все татары калмыкам не желают добра, послушны вам только из страха, а по своей мусульманской вере желают всякого добра крымским татарам. Предсказатели их татарские по закону своему говорят, что быть татарам и Крыму в разорении от калмыков. Вот они и ищут вам разорения, стараются с милостью великого государя рассорить, чтобы отвлечь ваши помыслы от Крыма. Так вам бы наоборот, сближаться с великим государем в одной мысли против крымцев.

– И в нашем калмыцком письме написано, что калмыки будут владеть крымскими юртами, – осторожно вмешался тайша Мончак. – Есть на крымском острове гора, называют её там Чайка-бурун. Про ту гору написано у нас, что в ней много золота, и владеть тем золотом калмыкам. Что татары нам не желают добра, мы и сами знаем. Мусульманин доброхот мусульманину и нам подчиняется только пока мы сильнее. Однако и на русских надеяться нельзя. Яицкие казаки, а по Волге русские люди в городах, а особенно подданные государя башкиры много нам делают ежегодно всякого зла. Русские люди к тому же обычаев наших не знают, оттого и рознь между нами. А крымский хан каждый год присылает к нам послов, обещает большую добычу, если поёдём с ним на русские города, а города потом отдаст нам в полон. Однако мы не слушаемся и крымскому хану не помогаем. Но и на Крым идти войною, какая нам выгода? За службу государю мы уже год наград не видели, а крымскому хану за мир с ним государь ежегодно шлёт по сорок тысяч золотых рублей. Крымцы получают их, и всё равно войною на него ходят. Калмыкам обидно, почему им не давать тоже по сорока тысяч золотых рублей за их службу?

Горохов надменно рассмеялся, но смех получился натянутым.

– Крымский хан пообещал давать вам государевы города? Да он у нас давно не только какого-нибудь городка, но и деревни не смог взять. Вы хотите получать из казны тысячи золотых, так сначала покажите свою службу. Вот у вас сейчас посол крымкого хана, так отправьте его в Москву, за это получите большое жалование. А послу в Москве ничего плохого не сделают.

Мончак покачал головой с неодобрением.

– Этого никак сделать нельзя, – возразил он. – Нас все станут укорять предательством, и никто больше послов к нам не будет посылать. А мы от этого прогадаем и от царя станем зависеть, как ещё никогда не зависели.

– Если так, – дьяк гордо расправил плечи, – то государь велит с русских городов идти на вас огненным боем, и к врагам вашим, дальним калмыкам пошлёт гонцов, чтобы они шли на ваши улусы и брали вас как добычу.

– Ты что? Нам грозить приехал?! – вспыхнул Дайчин. – Если бы ты не был прислан из самой Москвы, то за такие слова быть бы тебе в Бухаре на рынке рабов. Если бы государь решил нас воевать, он бы, не грозясь, велел идти войной и разорять. И мы не боимся войны. Это в божьей руке, кому бог в войне поможет.

Тяжёлое молчание в юрте ощутимо повисло над всеми головами. Говорить было не о чем. Разговор опять зашёл в тупик. Горохов первым покинул юрту Мончака, догадываясь, что тайши после его ухода переговорят и укрепятся в противоборстве воле Москвы.

Зарево на западе угасало, как будто испускало последние вздохи, и сумерки выбирались из неведомых укрытий, наступали отовсюду и сгущались. Гомон большого улусного стойбища калмыков слабел, загонялся неумолимо приближающимся вечером внутрь юрт.

Недовольный всем, что видел вокруг, Горохов направился прочь из стойбища, к двум большим походным шатрам, покрытым голубой парчой, которые были устроены на берегу реки, для него и для купцов.

Внизу низкого обрывистого склона к вбитому колышку был привязан конец причальной веревки шестнадцати вёсельного струга, нос которого подминал прибрежные заросли камыша. Все вёсла были выбраны за бортовые уключины, и на высокой палке мачты косо обвисал собранный в тюк и перехваченный в шести местах кожаными ремнями белый парус. Выше по течению приплывшие на струге казаки без лишних всплесков подводили к берегу натянутый бредень, а возле берега их поджидали другие, с закатанными на колена штанинами и в белых исподних рубахах. Казаков прислал гурьевский атаман по просьбе астраханского воеводы для помощи дьяку, чтобы их присутствием охлаждать головы калмыцких вождей. Они не теряли времени даром, занимались обычными делами, рыбной ловлей и охотой, привлекли к этим занятиям спутников посла, стрельцов. Дьяк не возражал, и даже был рад, иначе стрельцы от безделья и от скуки могли бы начать пьянствовать и буянить. А это подрывало бы уважение к нему, как государеву посланнику.

Дьяк хотел было отдохнуть и подумать в своём шатре, есть ли у него ещё способы воздействовать на калмыцких вождей, но выпрямился у откинутого полога, удивлённый и озадаченный. С низовий реки высоким берегом возвращались со степной охоты пятеро казаков на нанятых у калмыков аргамаках, а за ними следовал небольшой отряд стрельцов в красных кафтанах. От стрельцов не отставали пятеро странных видом спутников. Дьяк решил, что они из Астрахани и искали его по какому-то делу, и подождал возле шатра. Один из казаков свернул к ловцам рыбы, и его краткое сообщение товарищам поразило их, как громом среди ясного неба, заставило бросить выбирать улов. А вертлявый соглядатай тайши Мончака, который следовал за казаками и стрельцами от границ стойбища, услышав сказанное, вдруг, как ошпаренный, подскочил на месте и понёсся к юрте вождя. Дьяк напрасно гадал, что бы это могло значить.

Будто порывом ветра стойбище обнесла весть о гибели Карахана и его разбойников и о пойманном русскими Сенче, сыне тайши Дундука. Стойбище заволновалось, загудело растревоженным ульем, от малых детей до немощных стариков все высыпались из юрт, уставились на приближающийся в сумерках отряд, словно видели что-то необъяснимо сверхъестественное.

Для дьяка Горохова это имело самые благоприятные последствия. Выслушав рассказ посланного Лыковым в Астрахань десятника и быстро сделав выгодные для себя выводы, он распорядился приготовить чай, зажечь светильник и посадить в углу не связанным пленником замкнутого Сенчу. Сам же с достоинством важного чиновника уселся среди шёлковых подушек, стал ждать. Вскоре, как он и предвидел, к нему в гости пожаловал тайша Дундук. Дундук не замечал мрачного сына, будто того и не было в шатре, принял особо вежливое приглашение дьяка испробовать свежую уху и остаться на чаепитие. Горохов не без основания полагал, что пришёл он после совещания с другими тайшами и по их согласию. После сытной казачьей ухи слуги купцов безмолвно принесли восточные сладости и большой чайник с густо заваренным чаем. Выражение широкого лица тайши выказало его готовность перейти к цели своего прихода, на нём словно было написано, мол, пора бы хозяину и прервать затянувшееся молчание. Однако дьяк не успел сказать ни одного слова. Прибывший с вестовым отрядом длинноносый стрелецкий десятник ввёл нового гостя, а своим видом намекнул дьяку, что это на пользу дела. Тайша и его сын встали, показывая глубокое почтение наголо обритому пожилому ламе в чёрном халате. Привстал и Горохов, сам подал ламе подушку, усаживая по правую руку, а десятнику предложил место слева.

– Принесите ещё чашки, – распорядился он слугам, которые заглянули, и изучающим взглядом посмотрел на ламу.

Тот был крепким и жилистым, в глазах не было и тени усталости от преклонного возраста. Лама попробовал чай, откусил шербет, и молчание его было такого рода, что вынудило дьяка и тайшу начать разговор. Дьяк без восточных витиеватых подходов сразу же свёл его к завершению.

– Данным мне правом посланника великого царя, – сказал он негромко, но внушительно, – я полагаю разумным простить Сенчу по его незрелости лет. Пусть у него появится возможность загладить вину и заслужить милость государя.

Дундук был готов к такому повороту, но ответил не сразу, придав своему виду важное достоинство говорящего не только от своего имени калмыцкого вождя.