— Он, что ли, поселки на линии поджигал?
Она растерялась, не зная, что ответить; Павел спохватился, что переключился мыслями на служебные заботы, спросил с ревностью:
— Он к тебе в квартиру не напрашивался?
Она отрицательно покачала головой, защемила ему мочку уха двумя пальцами, шепнула:
— Советовал тебя остерегаться, стращал, что я превращусь в ворону, а ты — в робота.
Оба тихо хохотали над сказками физинструктора.
— Мракобес он! — Злость к Зоту еще не прошла.
— Да почему же? — опять засмеялась она уже громче, но сразу же округлила глаза, зажала себе рот ладошкой, продолжала уже быстрым шепотом: — Зот говорит, что сейчас мы получаем зарплату красногорскую, а формируем свои желания по парижским образцам. Наши потребности в разладе с наличностью, отсюда и невозможность освободить из плена каналы информационной связи… А если действовать как он, освободить себя от зарплаты, уменьшать ее с каждым днем, отдавать излишек в детдома, кому угодно, то легко избавиться от зависти, подобно ему, заниматься бессловесным предвидением своей судьбы и судеб каждого другого человека и даже всех народов… Главное — не мучиться беспрестанным поиском денег, почестей, власти, нарядов, роскоши, даже квартиры… Он обходится совершенно малыми средствами, говорит, что тратит на себя рублей десять или пятнадцать в месяц и еще намечает сократить… Это же удивительно! У него стойкий иммунитет к потребительству, он удовлетворяет свои желания без посредства денег, за счет солнечной энергии… Ну просто как инопланетянин… Он говорит, что в каждом из нас имеется норма, а можно стать лучше ее…
— Лучше самого себя? — Павел покровительственно погладил мягкие Дашины волосы. — Зачем быть лучше себя?
— Ты не понимаешь… — хихикнула Даша. — Он говорит, что раньше обижался на невежество, а потом смирился. — Догадавшись, что она выразилась двусмысленно, заговорила быстро: — Он уверяет, что у нас мало слов, чтобы объяснить всю видимую третьим глазом информацию, существующие понятия неточны, а есть многое, что и представить себе невозможно…
— Он в своем уме? Обо мне что-нибудь плел?
Разглаживая тонкими пальцами его ладонь, она опять покачала головой, улыбнулась.
— Твердил только, что ты рискуешь стать роботом, — и нежно коснулась губами его ладони.
— Ерунда какая-то! — Павел деланно зевнул: коготок ревности царапнул сердце. — Буду жить, любить, петь, плясать так, чтобы стены дрожали, чтобы чертям стало тошно! Да что мы все о нем…
Он привлек Дашу, поцеловал. Она не отстранялась. Когда он отпустил, тихо спросила.
— А если горе, то плакать, рыдать, рвать волосы? Большие страсти очень тяжелы… Я боюсь беды…
— Нельзя жить, оглядываясь на каждый куст, остерегаясь грядущего дня. Если я узнаю, что ждет меня впереди, я потеряю интерес к самой жизни. Зачем мне стойло и загон? Нет, я буду действовать сообразно обстановке…
— Ты отказываешься программировать будущее? Выбираешь борьбу с обстоятельствами?
Ее уловка уязвила Стрелецкого, было странно слышать от нее строгие логические доводы.
— Плюнь ты на этого голодного оборванца!
— Разве он голодный? Сытнее всякого обжоры и здоровее его, а съедает за обедом несколько ложек супу и крошечку хлеба. — Показала на кончике пальца, как мало хлеба берет в рот Митрофанов. — Одежда у него чистая.
— Влюбилась ты в него, что ли? — уже сердился Павел.
Она категорически мотнула головой, опять обвила рукой его шею.
— Он уверяет, что не в деньгах счастье, что каждый может стать лучше, чем есть, в каждом из нас имеется идеал, к которому мы тянемся, а радости жизни можно брать из себя все больше и больше, через третий глаз…
— Дался тебе этот глаз! — Павлу захотелось иметь где-нибудь квартиру, чтобы не бегать по пустырю, чтобы по первому намеку его утешали нежным говорком, мягким, дрожащим смехом… А завтра Фокин опять раненько закатится в кабинет, потребует документы, да и совещание пора готовить…
— Эй, ты слышишь? — теребила Даша его вихры. — Я люблю тебя и боюсь, ты бросишь меня… О нас уже сплетни.
— Какие сплетни? — перехватил рукой ее руку.
— Ванда на Шестаковке упрекала… Ты Ванду, верно, помнишь? Русокосая… — Странное прозрение дарует любящим интуиция.
Мохнатые брови его шевельнулись, он выпростал босые ноги и ощутил ими облезлый, обшарпанный пол, встал, складки набежали на лоб, разрезали щеки у носа.
— Мне сладко с тобой, да пора уходить… Потянулся к мокрым, грязным брюкам, осознавая, что делает что-то не то. Уловив его замешательство, она легонько подтолкнула его к двери ванной, сунула в руку кусок душистого мыла и юркнула от него, чтобы через минуту бросить ему махровое полотенце. Когда после горячего душа он опять вышел в комнату, она очищала со штанин его брюк сгустки глины, вытряхивала песок из манжет, а потом натянула веревку на балконе и развесила на ней брюки и сорочку. «Задерживает-таки меня до утра», — спрятался под одеяло и вытянулся на расправленной простыне.