Во мне появляется огромное напряжение. Можно ли все это выполнить? Рассудок оценивает и рассчитывает, но воля и желание уже теперь говорят, что нужно решаться. Я целиком поглощен своими размышлениями и на приветствия солдат отвечаю чисто механически.
Дома меня встречают жена с ребенком. Обед готов, стол накрыт. Но мои мысли продолжают беспрерывно крутиться вокруг одного полюса: Скапа-Флоу.
После обеда я прошу мою жену отправиться на прогулку одной: у меня много работы. Она кивает и грустно улыбается:
— Ах, очередное предприятие…
Однако больше ни о чем не спрашивает. Она сама — дитя солдата.
Когда она уходит, я возвращаюсь на «Гамбург». Достаю карты и расчеты. Затем сажусь к письменному столу… Чудесно, тщательный анализ показывает, что мероприятие выполнимо!
Когда я заканчиваю работу, снаружи уже темно. Я складываю бумаги и отправляюсь с ними в гавань. Город тих и темен, в небе ярко светятся звезды.
На следующее утро я прибываю к капитану фон Фридебургу на доклад. Он принимает меня сразу.
— Ну, — смотрит он на меня вопросительно, — что скажете, Прин?
— Когда я могу доложить командующему подводными силами, господин капитан?
— Итак, ты пойдешь?
— Так точно.
Он тяжело опускается в кресло за письменным столом и берется за телефонную трубку.
— Я, собственно, думаю, — говорит он при этом, — что я на Вашем месте тоже побаивался бы только из-за семьи.
Затем он говорит по телефону:
— Так точно, господин коммодор, Прин у меня. В четырнадцать? Есть!
Он встает.
— В два часа пополудни быть у командующего подводными силами.
Точно в два часа дня я вхожу к коммодору. Он сидит за письменным столом.
— Капитан-лейтенант Прин для доклада прибыл!
Он не ответил, как будто бы пропустил мой доклад мимо ушей. Только смотрит на меня пристально. Затем спрашивает:
— Да или нет?
— Да, господин коммодор.
Тень улыбки. Потом он спрашивает, уже серьезно и проникновенно:
— Все ли вы обдумали, Прин? Подумали ли Вы о судьбе Эмсмана и Хеннинга?
— Так точно, — отвечаю я.
— Тогда снаряжайте свою лодку. Срок выхода будет объявлен.
Он встает, обходит вокруг письменного стола и пожимает мне руку.
Он молчит, но крепкое рукопожатие красноречивее любых слов…
Мы выходим в десять утра восьмого октября. Это снова воскресенье, ясный, прекрасный день поздней осени.