— Практически да, — кивнул Грязнов. — Пуля охранника пробила ей левую лопатку и застряла в сердце. Бедная девочка… Язык не поворачивается назвать ее преступницей. И тем не менее это так. Твой-то как? Молчит?
— Ты про Подгорного?
— Угу.
— Молчит, — со вздохом ответил Турецкий. — Сидит в камере как глиняный истукан. Глаза в одну точку. Не ест, не пьет.
— Его можно понять, — заметил Вячеслав Иванович. — Да и говорить тут особо не о чем. Доказательную базу Перова и Романова собрали такую, что на три приговора хватит. — Грязнов стряхнул с сигареты пепел, покосился на Турецкого и сказал: — Кстати, хотел тебя спросить. Мне доложили, что ты в тот вечер встречался с Филипповой и беседовал с ней. Могу я узнать, о чем?
— Пытался предостеречь ее от необдуманных действий, — спокойно ответил Александр Борисович.
— А она?
— Как видишь, не послушала.
— Жаль… Хотя в любом случае ничего хорошего ее не ожидало.
В памяти Турецкого возникло лицо Вики, ее рассеянная улыбка и полный горечи тихий голос: «Жаль, что вы не захотели меня поцеловать… Боюсь, другого шанса ни у вас, ни у меня уже не будет».
Грязнов достал из кармана пиджака маленькую бутылочку коньяка и, взболтнув ею в воздухе, поинтересовался:
— Как насчет кофе по-итальянски?
— Положительно, — ответил Турецкий.
— Тогда включай чайник.
Турецкий с силой вмял окурок в пепельницу и поднялся из-за стола.