Предыстория армянского народа (история Армянского нагорья с 1500 по 500 г. до н.э.: хурриты, лувийцы, протоармяне): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Еще далее к северу, в центральном и восточном Закавказье, можно предполагать существование третьей группы племен, предположительно родственной как хурритам, так и урартам, которую мы можем условно обозначить как группу этивцев[21]. Именно к ней, вероятно, относились племена, оставившие нам замечательные памятники погребений Триалети, Кировакана и Лчашена II тыс. до н. э., указывающие на сильные культурные связи с хурритским миром[22]. Однако сам термин Этиуни появляется только в урартских текстах VIII в. до н. э.

То, что хуррито-урартский этнический массив занимал в III и II тыс. до н. э. всю территорию от холмистых равнин Северной Месопотамии до центрального Закавказья, вероятно еще и потому, что за последнее время выяснилась вероятность тесных языковых связей хуррито-урартской группы с северо-восточно-кавказскими (нахско-дагестанскими) языками, — особенно с их нахской (вейнахской) подгруппой, представители которой обитают ныне в центральных районах Большого [18] Кавказа, преимущественно на его северных склонах (чеченцы, ингуши, на южных склонах — бацбийцы)[23].

Кутии и др. Языки народов и племен, обитавших к востоку от Армянского нагорья, от района южнее оз. Урмия-Резайе до Большого Кавказа, известны нам лишь по отдельным собственным именам и топонимическим названиям III и II тыс. до н. э. (для крайнего юга этой территории), а также I тыс. до н. э. (для всей территории). Даже по этому скудному материалу видно, что это был иной лингвистический ареал, в основном отличный от хуррито-урартского, хотя здесь могли быть и отдельные группы хурритов; лишь совершенно предположительно можно отнести остальные обитавшие здесь племена (наиболее южные из которых были известны вавилонянам и ассирийцам под названием кутиев) к северо-восточно-кавказской (нахско-дагестанской) языковой группе, к которой, по всей видимости, принадлежали [19] и албаны, населявшие Северный Азербайджан в I тыс. до н. э., и остаток языка которых сохранился у маленькой народности удин, живущей сейчас в двух селах на границе Азербайджана и Грузии[24].

Куро-аракская археологическая культура. Как ясно из вышеизложенного, выводы о вероятном распространении хурритского этноса на север в III–II тыс. до н. э. и о существовании здесь уже и тогда родственных хурритам племен урартов и «этивцев» основаны на косвенных данных. Некоторой помощью могли бы быть археологические источники, если бы можно было с уверенностью привязать ту или иную археологическую культуру к определенному этносу. Однако хурриты, жившие на территории Месопотамии и Сирии в исторический период (II тыс. до н. э.), разделяли общую цивилизацию с окрестным семитским населением, и очень трудно сказать, какая именно археологическая культура должна здесь считаться исконно связанной именно с хурритским этносом. Некоторые особенности одежды (остроконечные шапки, колоколовидные юбочки как основная часть мужской одежды, обувь с загнутыми носками) и изобразительного искусства (фантастические животные, орнамент в виде плетенки) довольно определенно связываются с хурритами, однако и в этих особенностях культурное взаимопроникновение живших здесь народов было велико. Что же касается более ранних периодов, то между исследователями нет полного согласия даже в отношении того, являются ли хурриты II тыс. до н. э. пришельцами в Месопотамию и Сирию с севера или же автохтонами, к которым могут быть возведены еще энеолитические и неолитические культуры этого района, такие, как культура Телль-Халафа или Самарры[25]. Нам в настоящее время представляется более [20] вероятным, что хурриты были пришельцами, спустившимися в Сирию, Месопотамию и в долины притоков р. Тигра в течение III тыс. до н. э.

Б. Б. Пиотровский, по-видимому, склонен связывать с хурритско-урартским этносом энеолитическую керамику так называемой «куро-араксской культуры»[26].

Впервые обнаруженный Е. А. Байбуртяном при раскопках городища Шенгавит около Еревана и выделенный в особую культуру Б. А. Куфтиным «куро-араксский энеолит» (медно-каменная культура) в последние годы привлек к себе большое внимание как в СССР, так и за рубежом[27]. Ареал его распространения выявляется в настоящее время очень отчетливо: на северо-востоке он уходит за Большой Кавказ, в Чечню и северный Дагестан (правда, по-видимому, «куро-араксские» памятники здесь болee поздние, чем некоторые из найденных в Закавказье); восточная граница ареала пока намечается по линии от центрального Дагестана (Каякент) через Нахичеванскую АССР (Кюль-тепе) до западного побережья озера Урмия-Резайе (Гёй-тепе); далее ареал «куро-араксского энеолита» охватывает все центральное Закавказье, а также районы Ванского озера и верховьев р. Тигра (по данным Г. Бэрни), и самый западный район этой культуры, по-видимому, образует [21] городище Арци — Караз около Карина — Эрзурума на верхнем Евфрате и еще несколько городищ в верховьях р. Галис (Кызыл-Ирмак). Культура «куро-араксского энеолита» не проникает, по-видимому, в Понт и Колхиду, но ее ареал включает юго-западную[28] и восточную Грузию (Внутренняя Картли) и Юго-Осетию, а может быть и Северную Осетию. В Малой Азии к западу от Евфрата и верховьев Галиса встречаются только отдельные предметы данной культуры.

Но самое интересное, что та же культура, называемая здесь Хирбет-Керакской, внезапно появляется в середине III тыс. до н. э. в Сирии (Амук, слои Н и I, Хама) и Палестине (Бет-Шеан, Хирбет-Керак и др.). В Закавказье памятники куро-араксской культуры, по наиболее достоверным определениям, в том числе с помощью радиокарбонного анализа, датируются XXIX–XXI вв. до н. э. и, следовательно, центром ее распространения нужно, видимо, считать именно Закавказье[29].

Как видим, ареал куро-араксской культуры близко соответствует ареалу хуррито-урартской языковой группы, как он выявляется по историко-лингвистическим данным. В то же время было бы упрощением попросту отождествлять эти два ареала. Хурритские поселения Северной Месопотамии и области за Тигром пока не дали памятников куро-араксской [22] культуры, а с другой стороны, у нас нет оснований относить непосредственно к носителям хуррито-урартских языков, например, предков чеченцев и северных дагестанцев (несмотря на вероятное родство их языков с хуррито-урартским), хотя их территория входила в «куро-аракский» ареал (в широком смысле этого понятия).

Протогрузинские племена и вопрос о кавказском языковом единстве. Еще одна известная нам важная лингвистическая группа, в отношении которой для III–II тыс. до н. э. совершенно отсутствуют, насколько мы можем судить, какие-либо письменные свидетельства, несомненно должна была уже существовать в это время на изучаемой территории. Это — южно-кавказские (иначе — картвельские, иберо-грузинские) языки; носители их, как уже указывалось, возможно, имели известные языковые связи с хаттами и тяготевшими к ним племенами, жившими к востоку от хаттов. По лингвистическим данным, существование картвельского языка-основы следует отнести к III тыс. до н. э.; при этом он, по тем же данным, занимал компактную и, по-видимому, гористую территорию[30].

Вопрос о характере и степени, и даже о самом наличии родства между тремя группами кавказских яыков (абхазо-адыгской, картвельской и нахско-дагестанской) еще является нерешенным, и исследователи расходятся во мнениях — следует ли эти три группы считать отдельными семьями, или же ветвями одной семьи. Из древневосточных языков, как мы видели, хаттский, возможно, сближается с абхазо-адыгской группой, а хуррито-урартский — с нахско-дагестанской. С картвельской группой у обоих этих языков мало общего, кроме некоторых чисто структурных особенностей, а если общее и можно нащупать, то скорее у хаттского. Поэтому, если все три ветви (очевидно, включая и упомянутые древневосточные языки) восходят к общему предку, то существование такого общекавказского языка-основы следует отнести к очень глубокой древности: [23] в III тыс. до н. э. и хуррито-урартский, и хаттский, и картвельский язык-основа[31], и нахско-дагестанский язык-основа[32] не только были вполне обособленными языками, но имели уже между собой довольно мало сходства. Поэтому предположение Е. И. Крупнова о том, что культура «куро-араксского энеолита» может быть отождествлена с культурой общекавказского пранарода, представляется нам упрощенным. Однако несомненно, что — по крайней мере в северных частях ареала — «куро-араксская» культура выходила за пределы территории только хуррито-урартских по языку племен, а включала также и области носителей других кавказских языков, — во всяком случае некоторых. Если все три группы кавказских языков действительно восходят к одному языку-основе, то нужно считаться с возможностью существования в древности и языков, принадлежавших не только к грузинской, абхазо-адыгской (и хаттской?), а также нахско-дагестанской (и хуррито-урартской?) ветвям, но и к каким-то языковым группам, имевшим характер промежуточных между ними звеньев. Можно предположить, что благодаря посредству таких племен, говоривших на подобных промежуточных языках, культура «куро-араксского энеолита» нашла распространение и среди протогрузинских по языку племен. Однако вопрос о том, какие именно археологические культуры (или их подразделения) связаны непосредственно с племенами — носителями протогрузинского языка, остается неясным. [24]

Неясной остается также этническая принадлежность майкопской культуры Северного Кавказа.

Индоевропейцы. Но наряду с упомянутыми этническими массивами, — условно говоря, хаттским (он же, возможно, северо-западно-кавказский?), южнокавказским (картвельским), хуррито-урартским и, возможно, кутийско — северо-восточно-кавказским, — которые, обосновались на изучаемой территории во всяком случае не позже III тыс. до н. э., если не были здесь автохтонами, в древней Передней Азии имелись еще и носители языков другой семьи, продвинувшиеся сюда тоже в очень древние времена, но все же несколько позже остальных. Речь идет о индоевропейской семье языков, представленной в древней Передней Азии языками трех ветвей — анатолийской, индоиранской и фрако-фригийской. О последней речь пойдет специально в главах II и III, здесь же мы коснемся первых двух.

Древние анатолийцы (хетты и лувийцы). Ранее остальных на Ближнем Востоке, появились носители языков анатолийской ветви[33]. Нет сомнения в том, что древние анатолийские языки Малой Азии представляют собой историко-лингвистически более поздний слой, чем, например, хаттский. Сомнение вызывают лишь время их появления и путь проникновения в Малую Азию. В настоящее время бесспорно лишь, что в самом начале II тыс. до н. э. анатолийские языки уже были распространены во всяком случае в восточной части полуострова. Из общих соображений об истории индоевропейской семьи языков следует, что они вряд ли могли появиться здесь ранее второй половины III тыс. до н. э.[34] В отношении же пути их проникновения существуют две гипотезы: согласно одной, анатолийские языки были занесены в Малую Азию с Балканского полуострова, согласно другой — из Северного Причерноморья через Кавказ. Доводы в пользу восточного пути прихода древних анатолийцев довольно [25] шатки[35]. Археологически пока трудно указать на какую-нибудь культуру, которую можно было бы связать с древними анатолийцами в предположении, что они пришли в Малую Азию с северо-востока. В малоазийских археологических культурах последней четверти III тыс. до н. э. действительно наступили существенные изменения (возникновение важного культурного центра у Дарданелльского пролива — Трои VI — на развалинах менее важных поселений, которые восходили к периоду расцвета Трои II еще в начале III тыс. до н. э., и имели связи, с одной стороны, с областью чернолощеной керамики на востоке, а с другой — с эгейским миром и Балканами; гибель поселений на городищах Аладжа-хююк III и Алишар I в центре [26] Малой Азии и возникновение здесь культуры «каппадокийской» керамики)[36]. Эти изменения говорят о появлении новых этнических элементов, которые можно отождествить с древними анатолийцами, — но скорее об их появлении с запада, чем с востока[37]. Тем не менее, вопрос о западном или восточном пути проникновения древних анатолийцев в Малую Азию должен пока считаться нерешенным. Во всяком случае, во II тыс. до н. э. они населяли большую часть полуострова Малая Азия, разделяясь в лингвистическом отношении на две подгруппы — северо-западную и юго-восточную.

Южная[38] часть полуострова и горы Тавра были заняты племенами лувийцев, диалекты которых относятся к [27] юго-восточной подгруппе анатолийских языков. К той же подгруппе относился и язык палайцев, предположительно обитавших в верховьях р. Галис (Кызыл-Ирмак)[39].

К северо-западной подгруппе относятся прежде всего собственно хетты. Термин этот возник в науке в период, когда этническая обстановка в Малой Азии II тыс. до н. э. была еще недостаточно известна. В настоящее время выяснено, что царство, в котором господствовали хетты, называлось по его столице Хатти или, по-хеттски, городу Хаттусас) тоже Хатти (в научной литературе — «Хеттское царство»); однако язык народа так не назывался (по-видимому, он назывался «несийским»); «хеттским» же, или «хаттским» языком назывался неиндоевропейский язык коренного населения города Хатти. Но термины «хетты» и «хеттский язык» сейчас уже слишком прочно вошли в научный обиход в применении к «несийцам» и «несийскому языку», чтобы их можно было отбросить. Поэтому, для различения коренных жителей Хатти, говоривших на языке, близком к кавказским, от господствовавшей народности Хеттского царства, говорившей на северозападном анатолийском индоевропейском языке, мы называем первых «хаттами», а вторых «хеттами». (Применение к «хаттам» также термина «протохетты» не означает, что они рассматриваются как предшественники хеттов в языковом отношении, хотя, говоря о «протоармянских» или «протогрузинских» племенах, мы имеем в виду носителей языка, из которого развился современный армянский или грузинский. Однако, во избежание недоразумений, лучше придерживаться термина «хатты»).

Для понимания дальнейшего важно иметь в виду, что окрестные народы впоследствии обозначали как «хеттов» (хатти, хате) не один какой-нибудь народ, а все вообще население бывшей Хеттской державы, и даже шире — всех районов между Евфратом и Средиземным морем.[28]

В физическом и культурном отношении хеттов нельзя считать просто индоевропейцами-пришельцами. Несомненно, что основная масса народа состояла из хаттов, утерявших свой прежний язык и перешедших на индоевропейский «хеттский» (нессийский)[40]. Районом обитания хеттов следует считать территорию внутри изгиба р. Галис (Кызыл-Ирмак) в центральной части Малой Азии и непосредственно к югу от Галиса, до совр. Кайсери (Кесарии).

Языки анатолийских племен, обитавших к западу от хеттов и лувийцев во II тыс до н. э., нам не известны. Но позже, уже в I тыс., когда анатолийские языки были вытеснены из центральной Малой Азии следующей, фригийской волной пришельцев, на западе, юго-западе и юге полуострова они сохранились.[41]

Носители языка индоиранской ветви. К совсем иной ветви индоевропейских языков, довольно далекой от анатолийской и не имеющей к ней прямого отношения, принадлежит еще один язык, засвидетельствованный в Передней Азии во второй и третьей четверти II тыс. до н. э.[42], сравнительно малочисленными собственными именами людей и богов (между прочим, и именами царей хурритского государства Митанни, о котором пойдет речь ниже). Ареал подобных имен совпадает с ареалом распространения хурритского языка (от предгорий Ирана до Палестины). Отдельные слова этого языка дошли также в одном из коневодческих трактатов хурритского происхождения [29] этого же времени[43]. Название этого языка неизвестно[44]. Сам язык принадлежал к арийской (индоиранской) ветви индоевропейских языков[45]. Предполагали, что именно с носителями этого «западно-индоиранского языка» в Переднюю Азию было принесено искусство массового применения боевых колесниц, однако поскольку у племен, живших в III и начале II тыс. до н. э. к северу от Кавказа, колесницы не были известны, есть основание думать, что пришлые в Переднюю Азию индоиранские племена развили коневодство и стали широко применять коней, впряженных в изобретенную в самой Передней Азии легкую колесницу, только уже после своего прихода в области к югу и юго-востоку от Кавказа. Других следов в культуре Передней Азии, а также в этнической картине, сложившейся здесь во II тыс. до н. э., они не оставили. Вопрос о пути их проникновения сюда все еще открыт[46].[30]

Аккадцы и западные семиты. Чтобы завершить этническую картину для III–II тыс. до н. э., необходимо упомянуть о южных соседях Армянского нагорья. На земледельческих территориях так называемого «Плодородного полумесяца» — на Финикийском побережье (в совр. Ливане), в долинах Сирии, на равнинах Северной Месопотамии (ныне также входящих в государство Сирию) и вдоль великих рек Евфрата и Тигра, — а также в степях между этими районами, — в III–II тыс. до н. э. жили семитские народы; а именно, в Финикии, Сирии, частично в Северной Месопотамии и повсюду в степных районах жили западные семиты (ханаанеи и амореи), а вдоль Евфрата и Тигра — восточные семиты, или аккадцы, которых мы лучше знаем под именем ассирийцев и вавилонян, но которые в то время еще так не назывались[47]. Южная часть ареала хурритов и северная часть ареала семитов перекрывали друг друга, — и те, и другие жили бок о бок.

Таковы были этнические действующие лица тех исторических событий, которые на Армянском нагорье и в соседних областях предшествовали образованию армянского народа.

2. Создание Хеттского и Митаннийского царств и территория Армянского нагорья

Хозяйство Армянского нагорья и Закавказья в эпоху энеолита. Горные области западной Азии[48] были колыбелью земледелия, которое возникло здесь задолго до эпохи металла. Со второй половины IV тыс. до н. э. в передовых областях Ближнего Востока складываются первые культуры [31] медного века (энеолита). В III тыс. до н. э., все еще в медном веке, у древних египтян, у шумеров и аккадцев Южной Месопотамии, позже в Эламе (на юго-западе совр. Ирана), а затем и в отдельных, наиболее передовых районах Северной Месопотамии и, возможно, Сирии сложились классовое общество и государство. Но весь окружающий мир, в том числе и горные области Ближнего Востока, жил еще в условиях первобытного строя.

Хотя нам мало известно о собственно Армянском нагорье III тыс. до н. э., но, поскольку оно вводило в ареал куро-араксской культуры, хорошо изученной в Закавказье, мы имеем возможность судить об обществе нагорья этого времени — в той мере, в какой нам это позволяет характер археологических источников.

Это была все еще примитивно-земледельческая культура; люди селились в открытых поселках, застроенных круглыми и прямоугольными хижинами с глиняными стенами на плетеном каркасе и каменном (булыжном) фундаменте; разводили скот, — главным образом крупный рогатый; волов запрягали в повозки. Наряду с камнем, применялась и медь с мышьяковистым приплавом, технологически более совершенная, чем чистая самородная медь, хотя и уступавшая позднейшему сплаву — бронзе.

Хозяйство Армянского нагорья, Закавказья и Малой Азии в начале эпохи бронзы. Для II тыс. до н. э. из горных областей Ближнего Востока хорошо обследованы только Малая Азия, Закавказье и отдельные районы Ирана. Для Малой Азии II тыс. до н. э. у нас имеются и письменные источники. Об Армянском нагорье наши сведения крайне скудны, и мы можем судить о состоянии общества здесь лишь по отрывочным данным и по сопоставлению с тем, что происходило в соседних областях — Малой Азии и Закавказье. Здесь уже нет полного единообразия, так как однородность культуры к этому времени нарушается.

Население всех этих трех стран во II тыс. до н. э. продолжало заниматься земледелием и скотоводством. Наряду с горноручьевым полевым земледелием, здесь возникает садоводство и виноградарство, начинается экстенсивное развитие [32] скотоводства, особенно разведение овец, коз, свиней, а также крупного рогатого скота. Распространение во II тыс. до н. э. коневодства и рост стад (состав которых изменился благодаря увеличению поголовья более подвижного в горных условиях мелкого рогатого скота) позволяют перейти к выпасу на отдаленных горных пастбищах. Это приводит к росту богатства отдельных племен, обладавших лучшими выгонами, и к ожесточенной борьбе за территорию и за захват стад. В связи с участившимися войнами на нагорьях Закавказья, Армении и Малой Азии, вместо прежних открытых поселений с круглыми домами-хижинами, возникают крепости-убежища и крепости-поселения, в стенах которых, возведенных из сырцового кирпича на цоколе из огромных каменных глыб, ютились тесно прижатые друг к другу прямоугольные жилища, тоже построенные из кирпича-сырца. Вожди племенных дружин и окружающая их родовая знать богатеют; образуются военные племенные союзы. В то же время вырубка лесов на бревна для балок и под посевы и уничтожение подлеска скотом приводят к поредению лесных массивов, покрывавших в прежнее время склоны гор Армянского и Киликийского Тавра, Малого Кавказа и других хребтов.

Наряду со скотоводством и земледелием быстро развивается рудное дело и металлургия. Еще в III тыс. до н. э. горы Киликийского Тавра славились серебряными рудниками, а в начале II тыс. до н. э. здесь развивается и достигает высокого уровня металлургия бронзы (сплава меди с оловом). Бронза применяется для изготовления сельскохозяйственных и ремесленных орудий, оружия, высокохудожественной посуды. Несколько позже, со второй половины II тыс. до н. э., начинают широко использоваться меднорудные месторождения Закавказья, Помимо этого, если в начале II тыс. до н. э. вывоз олова фактически монополизировал г. Ашшур на р. Тигре, то к концу II — началу I тыс., по всей вероятности, стали эксплуатироваться оловянные месторождения западного и центрального Закавказья.

Несмотря на быстрый рост производительных сил, в том числе осуществившийся к концу II тыс. до н. э. переход от мотыги к сохе с бронзовым лемехом — в горных долинах земледелие [33] оставалось еще сравнительно мало продуктивным и не могло обеспечить создание постоянного прибавочного продукта, а следовательно, и возможность перехода к классовому обществу. Накопление богатств скотоводческими племенами, по-видимому, приводило к обогащению целых родовых групп, но еще не нарушило в достаточной степени коллективный характер производства и родообщинный характер собственности; патриархальные связи между верхушкой богатых родов и массой их родичей были еще слишком сильны, и имущественное расслоение внутри племени еще не выкристаллизовалось в классовое расслоение.

Возникновение классового общества в Малой Азии. Ассирийские колонии. В несколько различном положении к началу II тыс. до н. э. оказались восточная Малая Азия, с одной стороны, и область Армянского нагорья и Закавказья, — с другой. Более ранний расцвет металлургии в Малой Азии содействовал тому, что здешние племена были раньше втянуты в интенсивный обмен с развитыми цивилизациями Передней Азии. Это, в свою очередь, способствовало еще большему увеличению накоплений у малоазийских племен и в то же время сосредоточению личной собственности у вождей общин, а затем более быстрому распаду общинной собственности также на землю и скот и, в конечном счете, быстрому продвижению общества к ступени возникновения цивилизации.

[21] Как указывает Г. А. Меликишвили, Наири-Урарту, Тбилиси, 1954, стр. 108-110, топонимика этого района близка к топонимике центрального Урарту. В то же время для географических названий здесь характерен суффикс ‑иу, не характерный ни для хурритского, ни для урартского. Урартские источники нередко дают племенам этого района общее название этиуни или этиухи (‑ни и ‑хи здесь урартские окончания принадлежности, вроде русских ‑ец или ‑ский). Очень предположительно Г. А. Меликишвили ставит вопрос о возможности сопоставить упомянутый «этивский» суффикс ‑ив (точнее ‑иу, с гласным ‑у) с грузинским суффиксом множественного числа ‑эб (Наири-Урарту, стр. 116; к эламскому и, возможно, луллубейскому форманту ‑пе, ‑бе он вряд ли имеет отношение). Сопоставление этивцев с утиями античных и армянских авторов, живших в современном Советском Азербайджане, и с современной этнической группой удин, живущих на границе Азербайджана и Грузин, основано только на некотором сходстве названий и доказательным считаться пока не может.

[22] Б. А. Куфтин, Археологические раскопки в Триалети, I, Тбилиси, 1941, стр. 78 сл.; А. О. Мнацаканян, Раскопки курганов на побережье оз. Севан в 1956 г., «Советская археология», 1957, №2, стр. 146 сл.; ср. Б. Б. Пиотровский, Урартские надписи из раскопок Кармир-блура, в кн.: И. М. Дьяконов, Урартские письма и документы, М.-Л., 1963. стр. 11.

[23] В самое недавнее время Г. Б. Джаукяном была выдвинута гипотеза о родстве урартского языка с индоевропейским (Г. Б. Джаукян. Урартский и индоевропейский языки. Ереван, 1963). Он не ставит вопроса о принадлежности урартского к самой индоевропейской семье, а лишь о родстве более отдаленного порядка между этим языком и предком индоевропейских языков — индоевропейским языком-основой. Однако вряд ли гипотеза Г. Б. Джаукяна может быть принята, так как урартский материал, которым он оперировал, в значительной мере требует пересмотра в свете новейших грамматико-лексикологических исследований, а на выводах автора лежит печать чрезмерных увлечений и некоторых натяжек; известный процент слов, общих для урартского и индоевропейских, установлен Т. Б. Джаукяном с достаточной степенью вероятия; сюда относятся такие слова, как урартск. ат‑ «пожирать, истреблять», бургана «крепость», гунуше «битва» и т.п. Но это, по-видимому, должно быть объяснено доисторическими контактами урартов с индоевропейцами-анатолийцами (юго-восточной подгруппы), а не родством урартского с праиндоевропейским языком; ни в грамматической структуре, ни во внешнем оформлении грамматических показателей урартский не являет сходства с праиндоевропейским. Следует отметить, что небольшой слой лексики, свидетельствующей о доисторических контактах с индоевропейцами, обнаружен и в картвельских языках, см. Г. А. Климов, Этимологический словарь картвельских языков, М., 1964, стр. 28. Средиземноморского происхождения (через посредствующее звено?), возможно, груз. гвино «вино» (ср. др.-арм. гини, хеттск. вийана. Это слово — праиндоевропейская основа его *войно‑ прослеживается и средиземноморских индоевропейских языках. — напр. латинск. винум, греч. [в]ойнон, — но также в семитских, — древнейшая форма *вайн).

[24] См. А. Г. Шанидзе, Язык и письмо кавказских албанцев, «Труды XXV Международного конгресса востоковедов», III, М., 1963, стр. 507-518. Жившие южнее кутиев луллубеи, касситы и эламиты принадлежали, как кажется, к другой языковой семье.

[25] Ряд исследователей связывает культуру Телль-Халафа с предполагаемым дохурритским населением, к которому, согласно данной точке зрения, первоначально относилось обозначение «шубарейцы».

[26] Б. Б. Пиотровский, Урартские надписи из раскопок Кармир-блура, в кн.: И. М. Дьяконов, Урартские письма и документы, М.-Л., 1963, стр. 10.

[27] Обзор проблемы и постановку вопроса см.: Р. М. Мунчаев, Древнейшая культура Северо-восточного Кавказа, МИД СССР, № 100, М., 1961; В. Piotrovsky, The Aeneolithic Culture of Transcaucasia In the Third Millennium В. С., «VI International Congress of Prehistoric and Protohistoric Sciences, Reports and Communications by Archaeologists of the USSR», Moscow, 1962; К. X. Кушнарева и Т. H. Чубинишвили, Историческое значение южного Кавказа в III тысячелетии до н.э., «Советская археология», 1963, № 3, стр. 10-24; Е. И. Крупнов, Древнейшая культура Кавказа и кавказская этническая общность, «Советская археология», 1964, № 1, стр. 26-43; А. А. Мартиросян, Армения в эпоху бронзы и раннего железа, Ереван, 1965. Возможно, что в настоящее время следует делить куро-араксский культурный ареал на несколько более или менее самостоятельных подареалов; это в особенности касается более северных районов.

[28] Поселение Амиранис-гóра.

[29] Высказывалось мнение, связывающее чернолощеную керамику куро-араксской и хирбет-керакской культур не с хурритами, а с хаттами; однако у нас нет достаточных данных о том, чтобы хатты когда-либо жили так далеко на юге, как Сирия и Палестина; напротив, о хурритах это достоверно известно. Правда, древнееврейские источники более позднего времени (I тыс. до н.э.) говорят о каких-то «хеттах», как об одном из элементов древнего доеврейского населения Палестины, но, при многозначности этого термина, этих «хеттов» невозможно отождествить с той или иной малоазийской этнической группировкой. Ср. О. R. Gurney, The Hittites. 2nd ed., Penguin Books, 1954, стр. 59 и сл. Самый термин «хатты» первоначально обозначал, собственно, лишь «жителей г. Хатти»; сомнительно, чтобы этнос, условно называемый нами «хаттским», носил повсюду одно и то же обозначение. Не оправдывается и попытка Б. Брентьеса (В. Brentjеs, Trialeti, Satschchere und Khirbet-Kerak, «Труды XXV Международного конгресса востоковедов», I, М, 1963, стр. 61 и сл.) выделить в особую, якобы связанную с хаттами группу черно-красную лощеную керамику, так как цвет черепка зависит в данном случае лишь от характера обжига.

[30] О вероятной автохтонности картвельских языков см. Г. А. Меликишвили, К истории древней Грузии, Тбилиси, 1959, стр. 13; Г. А. Климов, Этимологический словарь картвельских языков. М., 1962, стр. 37.

[31] По глоттохронологическим данным распад общекартвельского языка-основы предположительно датируется XIX в. до н.э. (начало обособления сванского), что указывает на большую компактность расселения протогрузинских племен в III — начале II тыс. до н.э. Обособление западногрузинских (занских, или мегрело-чанских) диалектов от восточного (собственно картвельского, или грузинского) по тем же данным датируется VIII в. до н.э., что, вероятно, связано с продвижением западных протогрузинских племен в Колхиду и Понт, ранее занятых племенами абхазо-адыгской — хаттской (или промежуточной) языковой, группы; это продвижение и по другим соображениям следует датировать началом I тыс. до н.э. См. Г. А. Климов, О глоттохронологическом методе датировки распада праязыка, «Вопросы языкознания», 1959, № 2, стр. 120; Г. А. Меликишвили, К истории древней Грузии, стр. 100.

[32] Е. А. Бокарев, Введение в сравнительно-историческое изучение дагестанских языков, Махачкала, 1961, стр. 18.

[33] Об анатолийских языках см. В. В. Иванов, Хеттский язык, М., 1963, стр. 8 и сл.

[34] А. Кammеnhubеr, Zuг Stellung des Hethltisch-Luvischen innerhalb der indogermanischen Gemeinspraclie, «Zeltschrift für vergl. Sprachforscliung begr. von A. Kuhn», NF, 77, 1/2,1961, стр. 33.

[35] Т. В. Гамкрелидзе, «Хеттские языки» и вопрос о переселении в Малую Азию индоевропейских племен, «Труды Института языкознания АН Груз. ССР», Серия восточных языков, VI, Тбилиси, 1957, стр. 35-54; Е. Sоmmer, Hethiter und Hethitisch, Stuttgart. 1947. Очень шаткими представляются доводы, исходящие из заимствования хеттами вавилонской разновидности клинописи, различных особенностей администрации и культуры вавилонского происхождения, например вавилонской системы учений о гаданиях, и т.п. Очевидно, что все это не могло быть заимствовано движущимися племенными массами, но лишь тогда, когда мигрировавшие племена окончательно перешли к оседлости и поднялись в своем развитии до уровня государственности. Можно привести и некоторые соображения географического порядка: для продвижения племенных масс через Кавказ мыслимы три пути — 1) по Черноморскому побережью, 2) через перевалы Большого Кавказа, прежде всего — Дарьял, 3) через Дагестан, вдоль Каспийского моря. Очевидно, что движущиеся через Кавказ племена не могли быть земледельческими, так как для них массовые переселения на дальние расстояния через области, недоступные для земледелия, не характерны. Вряд ли индоевропейские племена Северного Причерноморья конца III тыс. до н.э. могли быть и всего лишь охотниками и собирателями — по лингвистическим данным этот этап был для них пройденным еще в эпоху праиндоевропейской языковой общности. Следовательно, передвигающиеся племена должны были быть скотоводами. Но в таком случае путь по Черноморскому побережью исключается: в те времена, и даже много позже, все склоны гор до самой береговой полосы, — узкой, каменистой и трудной для хождения, — были покрыты густым субтропическим лесом. Трудно представить себе проход больших скотоводческих масс и через Дарьял: верховая езда еще не применялась, и там, где впоследствии могли проскакивать быстрые конные отряды кочующих всадников, вряд ли могли беспрепятственно двигаться многочисленные примитивные повозки, коровы и овцы и обозы с женщинами и детьми; к тому же перевалы здесь легко могли быть оборонены горцами. Иное дело прикаспийский путь, с широкой холмисто-степной прибрежной полосой. Однако скотоводы, шедшие этим путем, вряд ли могли попасть в Малую Азию: для них естественно было бы задержаться в Азербайджане или Иране. Между тем следов пребывания носителей анатолийских языков восточнее Армянского нагорья нет. В пользу восточного происхождения анатолийцев приводится еще хеттский рируальный текст, согласно которому солнечный бог выходит из моря; отсюда заключают, что хетты когда-то жили на западном побережье Каспийского моря. Но это с тем же успехом могло бы быть и западное побережье Черного моря.

[36] A. Goetze. Kleinasien, 2 Ausg., München. 1957, стр. 34 и сл., 41 и сл. Однако Т. В. Гамкрелидзе, ук. соч., стр. 49-54, склонен датировать появление носителей анатолийских языков в Малой Азии несколько более ранним временем.

[37] В пользу западного пути проникновения анатолийских языков в Малую Азию говорит и тот факт, что к этой группе языков принадлежал, как показал В. В. Шеворошкин, и карийский язык (Карийский вопрос, «Вопросы языкознания», 1962, № 5, стр. 97 сл.; О хетто-лувийском характере карийского языка, там же, № 3, стр. 83, сл.), между тем, традиция древности считала каров пришельцами с островов Эгейского моря; по некоторым данным, к той же группе языков принадлежал и загадочный язык нерасшифрованного минойского письма типа «линейный А» на о. Крит.

[38] Точная локализация лувийских племен зависит от отождествления важнейшей из лувийских областей — Арцавы, сильного царства или объединения царств, нередко боровшегося с Хеттской державой (по Э. Форреру — юг и юго-восток полуострова, по А. Гётце — юго-западно-центральная его часть, по О. Р. Гэрни и Дж. Гарстангу — западная; последнему отождествлению, вообще говоря убедительному, противоречит факт принадлежности лидийского языка, распространенного здесь в I тыс., по-видимому, не к юго-восточной, а к северо-западной группе анатолийских. Лувийские собственные имена во II тыс. прослеживаются на восток до долины верхнего Евфрата.

[39] Локализация страны Пала на крайнем севере Малой Азии, в Пафлагонии (А. Гётце), представляется менее вероятной. Однако, поскольку палайские культы были связаны с добычей серебра, возможно, что территория палайцев доходила до верховьев рек Лика и Чороха, где имелась серебряная руда.

[40] Хотя основной словарный запас и грамматика хеттского языка несомненно индоевропейские, тем не менее хаттский оказал очень глубокое влияние на этот язык, в особенности в области фонетики и словаря.

[41] Это были: язык лидян в центре западного побережья, язык каров между лидянами и ликийцами (северо-западной подгруппы), язык ликийцев на юго-западе (близкий лувийскому), «хеттский иероглифический» (и другие диалекты лувийского) в юго-восточной части полуострова и в Северной Сирии.

[42] Он появился, видимо, на нагорьях Ирана в первой четверти II тыс. до н.э. Ко времени создания Митанийского государства (XVI в. до н.э.) индоиранский элемент уже вымирал, хотя среди хурритской знати еще даваливсь индоиранские собственные имена. См. A. Kammenhuber. Hippologia hethitica, Wiesbaden, 1961, стр. 16-17.

[43] А. Кammеnhubеr, ук. соч. Там же анализ всех данных об индоиранцах на Ближнем Востоке, стр. 15-21.

[44] Э. Форрером высказывалось предположение о возможности отождествления его носителей с «племенем Мáнда» (умман-манда), упоминаемым в хеттских текстах, но убедительных оснований для этого не приведено. Е. Forrer. Die acht Sprachen dor Boghazköi-inschriften, Wien, 1919.

[45] Его относили либо к диалектам индоиранского языка-основы до разделения последнего на индийскую (индоарийскую) и иранскую подгруппы, либо к индоарийской подгруппе. В настоящее время выдвинута гипотеза, что этот так называемый «месопотамско-арийский», или «западно-индоиранский» язык принадлежал к особой подгруппе, отличной как от иранской, так и от индийской, но данных в подкрепление этой гипотезы пока мало.

[46] Через Кавказ из древней родины индоевропейцев (что в данном случае возможно, особенно если речь идет о пути через Дагестан, тем более, что число «западных индоиранцев» вряд ли было большим) или из Средней Азии, в ходе продвижения племен «арья» в Иран и Индию? А. Камменхубер (Hippologia hethitica, стр. 17) приводит убедительные соображения в пользу того, что индоиранские племена, о которых идет речь, не дошли далее нагорий Ирана и Армении, а в Месопотамию проникли не они, а лишь группы хурритов, еще в горах включившие в себя некоторый индоевропейский элемент. Возможно, что из этого языка в урартский проникли такие слова, как арциби «орел(?)» (др.-армянск. арцуи; слово известно также в грузинском — арциви — и в горских языках, общенахско-дагест. *-ардзив), мари «знатный (чечен. майра «муж») и ср. др.-инд. рджипья‑, марья‑.

[47] «Ассирийцами» — ашшурайу — в то время назывались только уроженцы г. Ашшура, ядра будущей Ассирии на р. Тигр, а «вавилонянами» — соответственно, только жители г. Вавилона, лишь в XVIII в. до н.э. сделавшегося столицей Южного Двуречья.

[48] С VII—V тыс. до н.э. началось развитие примитивного земледелия в южных районах Туркменистана, на Иранском нагорье, включая склоны гор, обращенные к р. Тигру, и в некоторых районах Сирии, Палестины и Малой Азии; с V—IV тыс. до н.э. — на Армянском нагорье, в Закавказье и остальной Малой Азии; с V—IV тыс. до н.э. в долинах Евфрата и Нила развивается другой тип земледелия, основанный на орошении полей водами речных паводков, оказавшийся наиболее продуктивным. См. В. М. Массон, Историческое место среднеазиатской цивилизации, «Советская археология», 1964, № 1, стр. 12-25.