Таким образом, лирика Андреевского и Лохвицкой, несмотря на, казалось бы, полную противоположность тематики, пафоса и интонаций (смерть, скорбь и меланхолия в первом случае, любовь, экстаз и восторженность – во втором), демонстрирует полное единство эстетического идеала. Это высшая Красота, которая демонстративно противопоставлена законам реальной действительности; красота, которая торжествует вопреки им и поверх их и по этой причине не преображает реальность, а лишь приукрашивает ее. Это и называется эстетизмом.
К. М. Фофанов (1862–1911)
Поэзия Фофанова воскрешает типичные романтические штампы: сны вещие, мудрые, сны-грезы, "мечты истерзанной души", "проказы ветреного дня", "безумные страдальцы" и т. д. и т. п. Однако романтический идеал в творчестве Фофанова 1880-х годов вовсе не осознается как высшая реальность. Идеал не только недостижим, но его нет ни в природе, ни где-либо еще в окружающем мире:
("Вселенная во мне, и я в душе вселенной…", 1880)
Итак, сам по себе, без помощи фантазии поэта-романтика мир мертв. Только воображение певца помогает поддержать ощущение жизни во Вселенной. Такое переживание романтического идеала отделяет Фофанова и от предшествующих романтиков, и от будущих символистов. Условный, вымышленный характер художественного мира поэта предопределяет и условный, подчас декоративно-орнаментальный характер его образности:
("Звезды ясные, звезды прекрасные…", 1886)
Сюжет и поэтическая метафорика этой изящной лирической миниатюры как будто вполне выражают общеромантическую тему сотворчества Поэта и Природы: "сказки" не выдуманы, а лишь подслушаны лирическим героем у "цветов", "ветра", "звезд", а затем "возвращены" их подлинному творцу – Природе. Однако нетрудно заметить, что привычный пантеистический миф о природе Фофанов приукрасил "декоративной косметикой": "лепестки… атласные", "листы изумрудные", "тканью зеленой" и т. п. К естественному подбираются эпитеты, выдающие его сделанность, искусственность. В других стихотворениях природа нередко предстает как откровенная сценическая бутафория. Поэтическая фантазия рисует идеальную природу с "живыми хороводами белых фей"; "белопенными каскадами", "золотыми теремами" и т. п. Аналогичные идеи о превосходстве искусства над природой, о преимуществах созданного фантазией художника над рожденным в лоне органической жизни получают в это же время активное распространение во французской литературе "декаданса", например в романе Ж.-К. Гюисманса "Наоборот" (1884). Пристрастие Фофанова к условно-сказочным пейзажам роднит его стиль с общей тенденцией западноевропейского искусства, в том числе и русской поэзии 1880–1890-х годов, к экзотике. Однако у Фофанова, как ни у кого другого, сказочная образность настолько прямолинейно воспроизводит порою романтический миф о "живой Природе", что невольно пародирует его. То у него цветы "чокаются" своими чашечками, как бокалами, то в преддверии Апокалипсиса волны океана от страха выплескивают на берег всех гадов, жаб и рыб и тут же "седеют", шокированные ужасом содеянного, и т. п.
В стихотворных декларациях Фофанова поэзия часто будет осмысливаться как изощренный самообман ("Обманули меня соловьи…", 1892; "Я сердце свое захотел обмануть…", 1892).
И современники, и сам Фофанов хорошо чувствовали это новое, условное качество романтического идеала, ассоциировавшееся в отечественной лирике с его именем. Друг Фофанова поэт К. Н. Льдов оставил характерную запись в его домашнем альбоме: "Твоя поэзия подобна яркому зимнему дню. Солнце сверкает тысячами огней на алмазах снежинок. Прекрасен этот день, прекрасен… и недолог". Сам поэт, готовя к изданию дебютный сборник своих стихов (1887), предполагал приложить к ним виньетку, "где бы расцвеченные гирлянды цветов при внимательном рассмотрении переходили в фигуры призраков". Поэтические образы Фофанова – "прекрасные и бледные тени, без крови теплые и ясные без света", как определил их сам автор в стихотворении-фантазии "Лунный свет" (1887), – вполне соответствовали графическому аналогу.
В стиле Фофанова тяготение к условности образа находит свое выражение в создании необычных, "экзотических" эпитетов. То поэт образует эпитеты от неправильного сращения существительного с предлогом ("дни беспечального рассвета", "в бездне надзвездной"), или от несуществующих в русском языке причастий ("оснеженные деревья", "в отуманенный день"), или от несочетаемых основ ("росою жизненосной", "широколистным воем", "молньепышущим летом"). Именно такого рода поэтические неологизмы получат впоследствии распространение в поэзии футуризма (И. Северянин, В. Маяковский). Столь же "экзотичны" и сравнения Фофанова. В полном соответствии с условной природой своего романтического идеала поэт стремится не столько уточнить один образ через другой, сколько максимально развести их смыслы. Часто сопоставляются два абстрактных понятия, одно из которых делает значение другого еще более нечетким и размытым: "Грусть, давящая грудь, как мстительная фея"; шелест, брезжущий по саду, как бледный призрак прошлых лет"; "воспоминанье, как счастье ‹…› измученной души" и т. п.
Но особенно показательны для "неоромантического" стиля Фофанова его лирические композиции и поэтический синтаксис. Например, картина "взволнованного грозою" "заплаканного сада" в стихотворении "После грозы" (1892) вызывает такой "поток сознания" в виде конгломерата самых разнообразных образов и ассоциаций, что в конце концов они отрываются от своего первоначального повода и приобретают самодавлеющее значение. Итак, "заплаканный сад" – и:
Далее вспомнятся "первая жажда похвал", "первой любви обаяние нежное", "милые лица вокруг" и т. д. Фофанов, как видим, не очень-то заботится о том, чтобы как-то стилистически соизмерить прихотливый рисунок лирического переживания с характером внешнего объекта изображения. Эмоция, вырвавшись на свободу, без остатка завладевает самим лирическим субъектом и выходит из-под его контроля. В поэзии Фофанова искренность самого лирического порыва перевешивает соображения о его уместности или неуместности в общем образностилевом контексте. И в этом Фофанов предстает верным учеником Надсона и единомышленником Лохвицкой. Недаром эгофутуристы во главе с И. Северяниным назовут Фофанова "великим психологом лирической поэзы", а культ Мирры Лохвицкой будет из числа наиболее чтимых в пантеоне имен этого поэтического течения.
Было бы натяжкой сводить всю поэзию Фофанова к эстетизму. Есть в его творчестве (особенно в 1890-е годы) и точные предметные образы, и вкус к яркой реалистической детали, и импрессионистические, в духе Фета, зарисовки. Прослеживается (особенно в раннем творчестве) и тяготение к гражданскому ораторскому стилю в духе Надсона. И все же как поэт "безвременья" Фофанов полнее и ярче всего выразил свою индивидуальность в экспрессии художественного мышления, вернее, в тех своих стихах, где экспрессия побеждает точность, где экзальтированность и взвинченность поэтической интонации берут верх над реалистической сочностью выписанной картины.
А. Н. Апухтин (1840–1893)
Как поэт Апухтин заявил о себе еще в 1850–1860-е годы. Первоначально он даже был близок либерально-демократическому лагерю "Современника" (цикл "Деревенские очерки", 1859). Но очень скоро разошелся с "отрицательным" направлением в искусстве, заявив о своей приверженности направлению "пушкинскому" ("Современным витиям", 1862). Затем последовали долгое, продолжавшееся двадцать лет молчание и "второе рождение" Апухтина в 1880-е годы уже как поэта "безвременья". Став подлинным выразителем души современного человека, поэт окончательно нашел свою тему и свой стиль. В стихотворной повести "Из бумаг прокурора" (1888), определяя свое время как "эпоху общего унынья", ее герой, молодой человек, собирающийся покончить жизнь самоубийством, намеренно отказывается сколько-нибудь определенно мотивировать его причину. По мнению автора, отвечавшего на упреки критиков, это сделано специально, чтобы подчеркнуть "эпидемический характер болезни" [91]. Признание очень важное. Оно помогает понять, почему поэзия Апухтина, в отличие, например, от надсоновской, не только откровенно аполитична (асоциальна), но и лишена однозначных, упрощенных психолого-бытовых мотивировок внутреннего мира человека "безвременья". Этот человек, по точному определения критика, "является в стихах Апухтина не как член общества, не как представитель человечества, а исключительно как отдельная единица, стихийною силою вызванная к жизни, недоумевающая и трепещущая среди массы нахлынувших волнений, почти всегда страдающая и гибнущая так же беспричинно и бесцельно, как и явилась" [92].
В разных аспектах варьируется Апухтиным лейтмотив его поэзии – трагическое бессилие, бесперспективность, хаотичность, раздробленность сознания современного человека: "И нет в тебе теплого места для веры, // И нет для безверия силы в тебе". С этой точки зрения страдание в художественном мире поэта часто расценивается как проявление живой жизни. Именно страдание, являясь следствием бессмысленного существования человека 1880-х годов, в то же время предстает единственной панацеей, способной спасти его от окончательного омертвления души, вырвать ее из атмосферы леденящего оцепенения, которую Апухтин ощущал как ту самую "эпидемическую болезнь" времени. "Бесцветному, тупому повторенью" существования "живых мертвецов" (в таких выразительных образах Апухтин рисует картину современной жизни в стихотворениях "На новый 1881 год" и "На новый 1882 год") противопоставляются новые сны, жгучие слезы, воспоминания, роковая, могучая страсть, любовные грезы, безумный пыл, безумная ревность.
Казалось бы, характер лирического героя Апухтина в общем плане воспроизводит настроения, которые будут впоследствии свойственны лирике М. Лохвицкой. Сходство прослеживается и в доминантной теме творчества обоих поэтов – муки и страдания любви, которые, несмотря на все беды и унижения, с ними сопряженные, всегда остаются знаком живой души, противостоящей унынию и пошлой серости "безвременья". Эти муки и побуждают, в конечном итоге, униженного и оскорбленного любовью человека возвыситься до подлинного гимна своей возлюбленной:
("День ли царит, тишина ли ночная…", 1880)
Этот апофеоз самоценности любви-страсти, любви-страдания, свойственный обоим авторам, имеет, однако, у Апухтина свой поэтический голос, свою неповторимую интонацию. Во-первых, в плане философско-этическом этот пафос тяготеет не к прославлению героической, неординарной личности, наделенной "сверхчувствами" и "сверхжеланиями", а, наоборот, к апологии героя слабого, безвольного, который, словно чеховская Раневская, всегда "ниже любви" и который беззащитен перед своим чувством. Поэтическая концепция любви в лирике Апухтина, скорее, наследует не "ницшеанскую", а "тютчевскую" линию: взгляд на любовь как на "поединок роковой" двух ожесточившихся сердец, одно из которых без остатка подчиняет своей воле более слабое [93]. Во-вторых (и это самое главное), любовная тема у Апухтина находит совершенно оригинальное жанровое решение. Она воплощается в двух жанрово-тематических группах стихотворений: 1) интимно-повествовательная лирика ("С курьерским поездом", нач. 1870-х гг.; "Письмо", 1882 и "Ответ на письмо", 1885; "Перед операцией", 1886; "Сумасшедший", 1890 и др.) и 2) романсовая лирика ("Истомил меня жизни безрадостный сон…", 1872; "Ночи безумные, ночи бессонные…", 1876; "В житейском холоде дрожа и изнывая…", 1877; "Пара гнедых", 1870-е гг.; "День ли царит, тишина ли ночная…", 1880 и др.).
Первая жанровая группа тяготеет к стихотворному монологу и в сюжетном отношении представляет собой новеллу, построенную обычно на острой драматической, а чаще мелодраматической коллизии. Стилистика таких монологов сочетает общепоэтические штампы с точной психологической деталью. Драматизм коллизии обусловливает "нервность" монолога, резкие перепады психологических состояний. Перед читателем разворачивается как бы "театр одного актера": монологи исполнены чисто сценических эффектов, полны декламационных жестов – недаром они и предназначались для чтения с эстрады.
Более значима для истории русской поэзии вторая жанровая группа. Недаром романс признается "визитной карточкой" апухтинской поэзии. П. И. Чайковский (с ним Апухтина связывала многолетняя дружба), Ц. А. Кюи, P. M. Глиэр, А. С. Аренский, С. В. Рахманинов и другие композиторы писали романсы на слова поэта. Основу образно-стилевой системы романса, как правило, составляет романтический тип мироощущения, представленный в своем самом общем, схематичном виде, не осложненный психологически и сюжетно. Романс – интонационный знак, поэтическая эмблема романтической лирики в целом, воспроизводящий ее самые общие, "накатанные" образы, мотивы, стилевые формулы, взятые из различных жанров – элегии, послания, песни, сонета и др. Следовательно, романс – это материализованная форма "ламяти жанра", ориентированная, однако, не на какую-то определенную лирическую форму, а воскрешающая художественный абрис сразу множества форм – своеобразное "попурри" на темы романтической лирики:
Этот знаменитый романс Апухтина насквозь "цитатен". В нем узнаются и образы "цыганской" лирики Ап. Григорьева ("Есть минуты мучений и злобы // Ночи стонов безумных таких…"), и в последующих строфах – образ тютчевского "несносного" ослепительного дня, и "роковые" образы в духе Бенедиктова ("рука беспощадная" времени, "ответ невозможный" прошлого). Использование традиционных поэтизмов связано с установкой романса на обобщенность, общезначимость, узнаваемость чувств. Критик М. Протопопов, современник Апухтина, слабость этого стихотворения увидел в том, что каждый читатель мог вложить в романсовые штампы "подходящий обстоятельствам смысл". Но в том-то и дело, что любой романс рассчитан на сотворчество читателя и слушателя, на "всеядность" смысла той лирической ситуации, которая лежит в его основе. Вот почему романс не любит резкой индивидуализации стиля. Помимо всего прочего она увела бы внимание читателя от эмоциональной напевности текста (что в романсе главное) в сторону обновленного значения поэтизмов. Если же индивидуально-авторский образ все-таки вводится в текст, то он выявляет свое новое качество, как правило, именно в окружении общезначимых формул. Так именно и происходит в процитированном отрывке: "осени мертвой цветы запоздалые" – этот чисто апухтинский символ внутреннего мира человека "безвременья" (недаром Чехов поставит эти слова в заглавие своего известного рассказа) проясняет вполне свое значение только на фоне предшествующих ему "банальных" поэтизмов.
Есть причина, кроющаяся в общих закономерностях стилевого развития поэзии 1880–1890-х годов, которая объясняет необычайную востребованность романса именно в эту переходную эпоху. Такой причиной является демонстративная литературность художественной системы этой поэзии, спроецированность ее образов и поэтического словаря в прошлое – в золотой век русской литературы. Многие стихи поэтов "безвременья" пестрят откровенными перифразами и реминисценциями из Пушкина и Лермонтова, Некрасова и Тютчева, Жуковского и Фета. Ощущение такое, что современная жизнь проникала в стихи Андреевского, Фофанова, Случевского, Апухтина, Голенищева-Кутузова как бы предварительно пропущенная сквозь призму поэтических отражений. Обилие образных, синтаксических, метро-строфических конструкций, отсылавших читателя не к стилю конкретного автора и даже не к определенной поэтической школе, а ко всей традиции классической поэзии сразу – все это позволяет говорить о чисто "иконической" функции поэтического слова, которое часто (особенно у Фофанова) собственно реального содержания не несет, а служит лишь "условным знаком поэтичности" [94]. Можно было бы говорить об эпигонстве этой поэзии, если бы не "сама острота и сознательность в употреблении традиционных поэтических средств в эпоху, когда они уже вполне ощущались как архаизмы" [95]. Таким образом, в творчестве авторов 1880–1890-х годов наблюдается интересный процесс канонизации поэтической системы XIX столетия, как системы классической, художественно завершенной, совершенствовать которую на ее прежней основе невозможно. Традиционные поэтизмы для авторов-восьмидесятников то же, что античные образы для писателей классицизма. Сама точность, с которой в 1880–1890-е годы воспроизводилась образная система предшествующей лирики XIX в., как бы подчеркивала непреходящее значение ее художественных ценностей, утверждала их в качестве непререкаемого эталона, "вечного образца" для подражания. В поэзии конца века получают распространение очень редкие формы строфической организации, за которыми в европейской практике закрепилась репутация классических, строгих, не подлежащих изменению и переоценке. Среди них сонет (П. Д. Бутурлин, К. Р. [Константин Романов], Лохвицкая, Минский), триолет (Фофанов, Лохвицкая), семистишие (см., например, "Вера" Фофанова, "Серенада" К. Р., "Весенний сон" Лохвицкой и др.).
К этому же ряду следует отнести и окончательное оформление "классичности" романса в поэзии Апухтина. Но парадокс заключался в том, что "хрестоматийный глянец" из общеузнаваемых формул и синтаксических фигур накладывался в романсах Апухтина на мироощущение, далекое от гармонии, мироощущение человека безвольного и внутренне растерянного. Апухтин словно стремится занять красоту и гармонию от поэтических формул прошлого, как бы желая в них найти поэтическую энергию для угасающего чувства. Но эта опора оказывается слишком ненадежной. Вот почему стиль романсов Апухтина нет-нет да и сбивается на прозу:
Или:
Сам перебой романсовой интонации прозаизмами лишний раз оттеняет "апухтинское брюзжание" (А. Белый), делает еще заметнее внутреннюю опустошенность человека "безвременья".
К. К. Случевский (1837–1904)
Разнообразные диссонансы стиля поэзии 1880–1890-х годов, включая прозаизацию стиха, наибольшей художественной выразительности достигли в творчестве Случевского. Именно он "первый растрепал романтический стих до полного пренебрежения к деталям" [96]. "Поэтом противоречий" в одноименном очерке-некрологе назвал Случевского В. Брюсов.
Действительно, "кричащими противоречиями" отмечены едва ли не весь жизненный и творческий путь поэта да и сама его личность. Начинал Случевский, как и Апухтин, в демократическом лагере "Современника" (в 1860 г. здесь появились его ранние стихи). Однако через несколько лет в критических брошюрах он резко полемизировал с эстетикой Писарева и Чернышевского, но в итоге не был принят и в лагере "чистого искусства" (его стихи и публицистику весьма придирчиво оценили Тургенев и А. Майков). Неоднократно восставал в стихах против односторонности оценок и суждений ("Но слабый человек, без долгих размышлений, // Берет готовыми итоги чуждых мнений, // А мнениям своим нет места прорасти"), был организатором "беспартийного" кружка поэтов (так называемые "пятницы"), который посещали авторы самых разных течений: и народники, и "эстеты", и символисты. В то же время этот ярый защитник "беспартийности" творчества слыл крайне одиозным, консервативным чиновником, довольно жестким цензором, редактором официальной газеты "Правительственный вестник", автором великодержавно-шовинистической пьесы "Поверженный Пушкин" (1899). Свою двойственность Случевский прекрасно осознавал сам: "двое нас живут среди людей". Образы людей-актеров, лиц-масок проходят через все его творчество.
Но, пожалуй, больше всего противоречивых оценок вызвала сама поэзия Случевского. Уже ранние стихи с их "фантастическими" олицетворениями породили целую бурю в критике.
[91] Из письма к А. В. Жиркевичу от 9 апреля 1889 г. // Русская литература, 1999, № 2. С. 127.
[92] Перцов П. Философские течения русской поэзии. СПб., 1899. С. 350.
[93] Отрадин М. В. А. Н. Апухтин // Апухтин А. Н. Полн. собр. стихотворений. Л., 1991 С. 24–26.
[94] Ермилова Е. В. Лирика "безвременья" (Конец века). В кн.: Кожинов В. Книга о русской лирической поэзии XIX века. М., 1978. С. 237.
[95] Там же. С. 232.
[96] Андреевский С. А. Вырождение рифмы // С. А. Андреевский. Литературные очерки. СПб., 1902. С. 453.