К началу 1880-х годов, особенно после известных событий 1 марта 1881 г. (убийство Александра II) в общественном сознании явственно обозначилось банкротство народнической идеологии. Историческому эгоцентризму героев-одиночек, героев-"титанов" в качестве идеологической альтернативы была противопоставлена "теория малых дел". Эта теория, родившаяся в кругах русской интеллигенции умеренно-либерального толка, в известной мере представляла собой ревизию народнической идеологии первой половины 1870-х годов. Она ориентировала общественное сознание на эволюционный, без рывков и потрясений, ход исторического прогресса. Герою "без страха и упрека", гордо возвышавшемуся над "толпой", единоличному творцу истории либеральная идеология 1880-х годов противопоставила идеал обыкновенного работника на ниве народного просвещения, не пророка, а друга и сочувственника всех "униженных и оскорбленных", идущего в народ не поучать и призывать, а разделить с ним его повседневные заботы и радости, вести без крика и позы благотворительную и просветительскую работу в земствах, воскресных школах, больницах.
Революционера-шестидесятника и революционера-народника, убежденных в силе и свободе человеческого разума и готовых повести за собой всех колеблющихся и сомневающихся, а если надо, то и с радостью умереть за "дело общее", сменил новый тип гражданского деятеля. Это был герой, разочаровавшийся в социально-утопических идеях своих предшественников, сознание которого отравлено рефлексией, тягостным разладом между порывами гражданского чувства и трезвым пониманием исторических возможностей времени. Это был герой, терзаемый колебаниями и сомнениями, страдающий от собственной нерешительности и сознания своего сходства с такими же, как и он, малодушными "пигмеями". Он уже осознает себя плоть от плоти стихийной "толпы", не столько ее руководителем и организатором, сколько безликим рупором ее настроений и общей растерянности.
Такие мотивы стали господствовать в "гражданской поэзии" 1880-х годов. Их ярчайшим и наиболее талантливым выразителем стал С. Я. Надсон (1862–1887), а за авторами, разделявшими эти настроения, закрепилось выражение "скорбные поэты" (Д. Л. Михаловский, А. Л. Боровиковский, А. Н. Барыкова, А. Н. Яхонтов, О. Н. Чюмина, С. А. Сафонов и др.). В своем крайнем выражении настроения "скорбных поэтов" выливались в формы безнадежного пессимизма и скептицизма. В стихотворении "Шаг за шагом" (1879) Михаловский изображает исторический прогресс как череду бесконечных и пока ничем не оправдавших себя жертв. В очень отдаленной перспективе мерещатся лишь "два или три спелых колоса" – жалкое утешение тем, чей голос "в темном мире забвенья умрет". Яхонтов в образе мученика за "все человечество" легендарного Тантала (из одноименного стихотворения 1881 г.) тоже подчеркнул мысль о бесперспективности веры народников в искупительную силу страданий и жертв. Ведь несмотря на все героические муки "танталов", "зло, как бурная река, // Кипя, из берегов выходит". Венчающий стихотворение вопрос: "Когда ж и где ему предел?" – остается криком вопиющего в пустыне. В стихотворении "Грядущее" (1884) герой Надсона уже прямо соотносит "жертвы и страдания" "борцов" с обессмысливающей все усилия смертной природой человека и мироздания. Социальная проблематика переводится в плоскость "вечных проблем":
Образ "блаженной страны" в этом стихотворении странно совмещает в себе, с одной стороны, черты христианско-социалистической утопии, а с другой – ее пародийного двойника, напоминающего "сонный покой" гончаровской Обломовки.
Отсутствие исторической перспективы, естественно, порождало и отсутствие устойчивых идеалов, крайнюю шаткость и непоследовательность мировоззрения. Все это не могло не сказаться и на образе лирического героя, и на стиле "скорбной поэзии".
Значение программной установки приобретает абсолютизация лирического порыва, значительное повышение удельного веса в процессах стилеобразования эмоционализмов и поэтики антитез. В ситуации, когда истина никому не известна и не понятна, "скорбные поэты" стали утверждать самоценность лирического порыва, его безусловную истинность – независимо от соответствия или несоответствия правде объективной реальности:
взывал к современному Пророку лирический герой Надсона ("Приди, – я жду тебя… Чему б ты ни учил…", 1883). Отсюда стремление "упиться" самим вдохновеньем, найти в самой лирической эмоции забвенье от безысходности и скуки "безвременья". Вот почему такое значение приобретает в поэзии этого "пророка гимназических вечеров" (так окрестит впоследствии Надсона О. Мандельштам) тяга к напористому, эмоциональному синтаксису, к гиперболическим образам, к максималистским выводам и обобщениям, а также к афористичности поэтического высказывания. Вся образная ткань стиха нередко выдержана в "превосходнейшей" степени. Если "мгла", то обязательно "непроглядная"; "заботы и грезы о тепле и довольстве", разумеется, "бесконечно постылы", ну, а если наперекор всему "хочется счастья", то опять-таки – "безумно, мучительно". Если лирический герой жаждет дела, то "нечеловечески величественного", если страданий – то "нечеловечески тяжелых". Его сердце "то к смерти манит, то к любви и свободе". Он только что "был герой, гордящийся собою", "теперь" – он "бледный трус, подавленный стыдом", а жизнь для него – "то вся она – печаль, то вся она – приманка, то все в ней – блеск и свет, то все – позор и тьма…" и т. д. и т. п. Данные примеры, наудачу взятые из разных стихотворений, убеждают в том, что поэтика Надсона – это поэтика предельных состояний человеческого духа, резко контрастных "перескоков" чувства. Лирический сюжет подчас оказывается насквозь "прошит" такими "бросками" из одного положения в диаметрально противоположное. Положения равновесия лирическая эмоция Надсона не знает. "Зачины" и "концовки" в рамках одного и того же стихотворения нередко отрицают сами себя. Бывает и так, что начало следующего стихотворения полемично по отношению к концовке предыдущего. "Я вчера еще рад был отречься от счастья… Я презреньем клеймил этих сытых людей…", –вспоминает лирический герой себя "вчерашнего". А "сегодня" в его окно заглянула "весна золотая", и всего лишь один "милый взгляд, мимолетного полный участья", произвел в его душе переворот: и уже "безумно, мучительно хочется счастья, // Женской ласки, и слез, и любви без конца!" Так заканчивается одно стихотворение. "Я долго счастья ждал…" – так начинается другое. Но когда это счастье пришло, лирическому герою тут же становится "жаль умчавшихся страданий", и "голос совести" твердит его душе совсем обратное: "Есть дни, когда так пошл венок любви и счастья // И так прекрасен терн страданий за людей!" А дальше так и хочется вновь продолжить: "Я вчера еще рад был отречься от счастья…" и т. д.
Подобные колебания лирической эмоции, между жаждой счастья и аскезой, разумом и верой, несомненно, отражают чисто юношеский, несколько наивный в своей искренности максимализм характера лирического героя Надсона. Но, конечно, одними автобиографическими мотивами, искренней исповедальностью не определяется значение этой лирики. В них – трудно определяемые, но ясно ощутимые токи далекого времени – времени героев Чехова и Гаршина, Короленко и молодого Горького. Г. Бялый совершенно справедливо указывает на сходство умонастроений лирического героя Надсона с поздненароднической этикой гражданского подвига [86], какую исповедовал, например, тургеневский Нежданов из романа "Новь": "Нужно верить в то, что говоришь, а говори как хочешь! Мне раз пришлось слышать нечто вроде проповеди одного раскольничьего пророка. Черт знает, что он молол… Зато глаза горят, голос глухой и твердый, кулаки сжаты – и весь ой как железо. Слушатели не понимают – и благоговеют! И идут за ним".
Это сознание "человека толпы", господствующее в культурной атмосфере "безвременья", чрезвычайно характерно для лирического героя Надсона. Переведенное в плоскость эстетического идеала, подобное сознание означало признание самодостаточности лирического порыва, его принципиальный и сознательный отрыв от содержания лирической эмоции, примат эстетического над этическим началом – в конечном счете смыкание "гражданской поэзии" с эстетизмом. Недаром "гражданские мотивы" лирики Надсона сочетаются с мотивами "чистого искусства" ("Кругом легли ночные тени…", 1878; "Ночью", 1878; "Грезы", 1882–1883; "Цветы", 1883; и мн. др.). Надсон любит так называемые "украшательные" эпитеты, подчас весьма вычурную образность ("даль, сияньем залитая", "жемчужная белизна" ландышей, "розы искрились, как яркие рубины", "мир цветет бессмертною весною; // Глубь небес горит бессмертным днем", "утопай в блаженном наслажденьи" и т. п.). Описания средневековых замков с их роскошными интерьерами, балами, нарядами дам и рыцарей, экзотических пейзажей с их яркими, пестрыми красками, идиллических картин семейного уюта и тепла ("тетради нот и свечи на рояли", "покой и тишина", "кроткий взгляд" и т. п.) составляют значительную долю его лирических сюжетов. Не прочь отдаться он и волшебству всякого рода сказок и легенд. Их герои часто встречаются в заглавиях его стихов ("По следам Диогена", 1879; "Бал королевы", 1884; "Олаф и Эстрильда", 1886 и др.).
Тенденции стиля Надсона находили соответствие неким глубинным процессам, совершавшимся в недрах художественного сознания предсимволистской поры. Вот почему, несмотря на свое достаточно скромное дарование, Надсон, несомненно, оказал влияние на весь спектр явлений поэзии "безвременья". Следы "надсовщины" можно заметить в поэзии Апухтина и Лохвицкой, Минского и Мережковского, Фофанова и К. Бальмонта.
Явления эстетизма в поэзии 1880–1890-х годов
Не только "гражданская", но и сама поэзия "чистого искусства" эволюционирует в годы "безвременья" к эстетизму, причем к эстетизму зловеще демоническому, отмеченному влиянием идей Ш. Бодлера и Ф. Ницше. Недаром именно в 1880–1890-е годы произведения этих и близких им по духу авторов активно переводятся и пропагандируются на страницах 1,азет и журналов.
С. А. Андреевский (1847–1918)
К своему сборнику "Стихотворения" (1886) поэт предпослал следующий эпиграф из Эдгара Аллана По, одного из любимых поэтов Ш. Бодлера: "Прекрасное – единственная законная область поэзии; меланхолия – наиболее законная из всех поэтических интонаций". В контексте трактата знаменитого американского романтика "Философия творчества" (откуда взят эпиграф) под "прекрасным" в данном случае следует понимать "высшую красоту" – ту, которая не подвластна ни моральным, ни научным истинам. Поставив Красоту выше Добра и Истины, Андреевский вслед за Э. По в своем поэтическом творчестве эстетизирует чувства скорби, уныния, тоски. Например, описывая скульптуру скорбящей Мадонны Долорозы, поэт не устает любоваться совершенством и гармоническими пропорциями фигуры, застывшей в траурной позе. Тщательно выписанные оттенки цвета, детали одежды и внешности в сочетании с откровенной ориентацией на размер и ритмику пушкинских и фетовских опытов из древнегреческой антологии (вроде "Нереиды" Пушкина или "Дианы" Фета) создают нужное автору впечатление Красоты, которая равнодушно-спокойно торжествует даже в минуты трагической скорби и утраты:
("Dolorosa", 1883)
В программном стихотворении "Когда поэт скорбит в напевах заунывных" (1895) чувство скорби предстает не антитезой красоты, а, напротив, необходимым элементом, органической частью идеала прекрасного ("То плачет в звуках дивных // Печаль далекая, омытая в слезах"). При этом очевидно, что сама меланхолия приобретает в творчестве Андреевского содержание, качественно отличное от меланхолии поэтов-элегиков, вроде Жуковского или Батюшкова. Это уже не эстетизированная легкая грусть, промежуточное состояние между печалью и радостью, а именно скорбь, порожденная сознанием неразрешимых антиномий бытия. Для того, чтобы рельефнее выявить начала красоты и гармонии, Андреевский часто прибегает к методу изображения "от противного" – сочетая их с образами мрачными и отталкивающими. Внимание к болезненным диссонансам действительности, поражающим воображение парадоксальным сочетанием контрастов, составляет отличительную особенность стиля поэта. Будь то природная аномалия в виде "снежного пятна // В глухом безжизненном овраге", "когда цветет уже сирень // И ландыш не утратил цвета" ("Дума", 1886), или же странное соседство жизни и смерти в портрете умершей возлюбленной:
(Поэма "Обрученные", 1885)
В этом "ряженье" смерти в одежды жизни и красоты, в этом дьявольском маскараде, нарушающем хрупкую границу между бытием и небытием, Андреевский усматривает мистическую загадку мироздания, "вопрос вопросов", который требует настоятельно разгадки. Недаром уже на закате своего творческого пути он напишет очень личную по тону и мрачную по смыслу "Книгу смерти" (издана после смерти автора в 1922 г.).
Тема смерти в творчестве поэтов "безвременья" часто сопрягается с темой красоты – и здесь, несомненно, сказывается влияние эстетики Бодлера. Впрочем, и у Бодлера, и, в значительной степени, у Андреевского изображение всякого рода аномалий и "гримас" жизни не является самоцелью и подчинено художественному постижению первооснов мира.
М. А. Лохвицкая (1869–1905)
В творчестве современницы Андреевского поэтессы Лохвицкой нарушение всех "запретов" и "границ" вызвано откровенным протестом против "скуки" и "унынья" окружающей жизни, о чем она прямо и заявляет в программном итоговом стихотворении "В наши дни" (1898). Поэтесса не приемлет "срединного пути" ни в жизни, ни в искусстве. "Желаньям скромным" и "покою бесстрастья" своих современников она противопоставляет жажду "неизведанных ласк", "восторгов жадных", "могучих сил". "Солнца!… дайте мне солнца!… Я к свету хочу!" – этот лирический порыв из стихотворения "К солнцу!" можно считать основным пафосом всего творчества поэтессы. Он пришелся явно ко времени, недаром К. Бальмонт вынес его в заглавие своего лучшего стихотворного сборника "Будем, как солнце", посвятив его именно Лохвицкой. В соответствии с этим пафосом поэтесса открыто декларирует свободу женского чувства, которому "нет пределов, нет границ":
("Песнь любви")
Строчки, подобные этим, были неслыханно смелыми для "женской поэзии" XIX в. Они явно выбивались да привычного круга ее тем и мотивов, создавали совершенно новый характер лирической героини [87].
Критика много писала о Лохвицкой, причем одни осуждали вакхические вольности ее поэзии, а другие, напротив, ставили ей в заслугу дерзкую откровенность интимной лирики. Поэт Минский утверждал впоследствии: "Первоначальные стихотворения Лохвицкой отличаются жизнерадостностью, страстностью, вакхическим задором. Юная поэтесса порою казалась нескромной. Ее мечты и порывы – мало целомудренными. Но здесь, мне кажется, было гораздо больше искренности, чем нескромности" [88]. Вас. И. Немирович-Данченко, с которым Лохвицкую связывала почтительная дружба ученицы и учителя, окрашенная театральнопоэтической романтичностью, вспоминал о снисходительной оценке Л. Н. Толстого: "Молодым пьяным вином бьет. Уходится, остынет, и потекут чистые воды" [89].
В своих "сверхжеланиях" и "сверхстрастях" ("Хотела б я свои мечты, // Желанья тайные и грезы // В живые обратить цветы, – //Но… слишком ярки были б розы!") лирической героине Лохвицкой постоянно хочется изведать крайние нравственные полюса – "стремиться вверх, скользя над бездной". Этой двойственности образа ("Слилось во мне сиянье дня // Со мраком ночи беспросветной") еще В. Брюсов удачно подыскал параллель в словах Гете о "двух душах, живущих, ах, в одной груди". Одна – "ищет ясности, кротости, чистоты, исполнена сострадательной любви к людям", другая – воплощает "чувственную страсть, героический эгоизм, презрение к толпе" [90]. Причем – и в этом прослеживается очевидное влияние Надсона – форма выражения эмоций в том и другом случае всегда близка к гиперболе, к наивысшим степеням сравнений, а поэтический синтаксис тяготеет к риторической напористости, к обилию однородных повторяющихся конструкций, как бы бьющих в одну точку и доводящих лирический порыв до экстатического напряжения. К этому "экстазу" страсти прижизненная критика относилась по-разному. Одни видели в нем нарушение общественных "приличий", откровенный эпатаж читателей, другие – чуть ли не выражение этических идей Ф. Ницше, противопоставившего "образованным филистерам" свою любовь к "дальнему" – "сверхчеловеку" будущего, одинаково великого как в любви, так и в ненависти.
Думается, однако, что подобные мотивы, хотя и встречаются в лирике Лохвицкой (см., например, цикл "Молох"), все же далеки от проповеди откровенного аморализма. В отличие от Бальмонта и Брюсова, "ницшеанство" которых связано с открытым противопоставлением "дионисического", темного первоначала бытия его иллюзорному, "аполлоническому" небытию, Лохвицкая вовсе не увлекалась "оргиазмом" и "дионисийством" ("вакханка" в поэзии, но любящая мать, "большая домоседка" в жизни – точно подметил о Лохвицкой в своих воспоминаниях И. Бунин). "Экстаз" страсти в ее лирике целиком обусловлен, повторимся, "надооновским" элементом – стремлением "забыться", уйти от серой, тусклой, ординарной действительности в мир неординарных, ярких человеческих характеров, в мир мечты. Недаром все крайности чувства либо подаются в ее лирике под знаком сослагательной или условной модальности ("Хотела б я свои мечты…"; "Если б счастье мое было вольным орлом…" и т. п.), либо переносятся в область экзотики, окутываются флером фантазии, легенды и сказки. Художественный мир поэтессы вообще переполнен экзотикой. Она явно увлекается легендарными или полулегендарными личностями женщин Древней Греции, с которыми ассоциируется представление о любовной культуре эллинов. На первое место тут следует поставить Сафо (Лохвицкую современники прозвали "русской Сафо"), но не менее интересны поэтессе и образы знаменитых афинских гетер Фрины и Аспазии (возможно, он зарождается не без влияния известных картин Г. Семирадского). Помимо Древней Греции ее неудержимо влечет к себе мир Древнего Востока (стихотворение "Царица Савская", 1894, "Джамиле", 1895, драматическая поэма "На пути к Востоку", 1898–1900, и др.). Весьма характерны и поэтические маски, в которых предстает лирическая героиня Лохвицкой. То она коварная русалка и чародейка, то, наоборот, девственночистая, бесстрастная "нимфея-лилия" ("мертвая роза"), то сказочная "царица снов", то грешница-монахиня…
Особое место в творчестве Лохвицкой занимает тема тайной страсти, одиночества, греха и наказания. В поэме "У моря" Лохвицкая описывает блаженство и грех, счастье и расплату за него, неудовлетворенность желаний и вечное страдание: "За миг блаженства – век страданья". Запахи цветов, шум моря, звуки музыки сопровождают смену чувств и переживаний героини и являются неотъемлемыми атрибутами развития поэтического образа.
Быстротечность жизни и земных радостей, изменчивость чувств, сосуществование дьявольского и божественного, искушения и расплаты за греховность желаний заставляют мучаться героинь поэтессы, размышлять об истинном и мимолетном, ставят их перед проблемой выбора. Здесь – реальное и осязаемое, но мимолетное и изменчивое, там – вечное и незыблемое. Героини Лохвицкой, как правило, оказываются добровольными жертвами любви, будь то любовь светлая или трагическая.
Поэзия Лохвицкой – это полет души, в котором переплетаются банальные розы, грезы, слезы, звучит городской романс и слышится былинное повествование. Перед глазами возникает история феи, русалки, земной женщины. Лирическая героиня поэтессы хочет больше, чем уготовила ей судьба, стремится к более ярким и неизведанным чувствам, нежели те, которые существуют вокруг: "Я о солнце грущу и страдаю", "Рай земной, где нет блаженства". Она остро переживает мимолетность бытия, и из этого рождается грустная философия: "Все тлен, все суета сует", "Настанет миг, его лови, и будешь богом на мгновенье".
Несмотря на очевидные художественные слабости, Лохвицкой все-таки удалось создать свой поэтический мир, позволяющий восполнить то, что оказалось невозможным или утерянным в жизни. В ее стихах незримо присутствует мечта о чистом, красивом и чудесном бытии. Однако земная женщина всегда находится рядом с поэтессой, и ее разум подсказывает автору, что идеала нет, что поэтический образ эфемерен. И тогда поэтесса обращается к драматическому жанру, в котором сказочные сюжеты уводят еще дальше от жизненной реальности, чтобы приблизиться к мечте.
[86] Бялый Г. С. Я. Надсон // Надсон С. Я. Полн. собр. стихотворений. М., Л., 1962. С. 24–25.
[87] Тарланов Е. З. Женская литература в России рубежа веков. Русская литература, 1999, № 1. С. 139.
[88] Н. М-ский. Памяти М. А. Лохвицкой. Новое время, 1905, 31 августа.
[89] Немирович-Данченко Вас Ив. На кладбищах (воспоминания). Ревель, 1922. С. 135.
[90] Брюсов В. Собр. соч. в 7 т. Т. 6. М., 1975. С. 318.