Петербург нового романа Достоевского – иной, нежели Петербург "Преступления и наказания", ведь автор реалистически воссоздает специфическую социальную среду – столичный "полусвет". Это мир циничных дельцов, мир приспособившихся к требованиям буржуазной эпохи аристократов-помещиков, таких как владелец поместий и фабрик генерал Епанчин или член торговых компаний и акционерных обществ Тоцкий. Это мир чиновников-карьеристов, вроде "нетерпеливого нищего" – секретаря Тоцкого Гани Иволгина, мир купцов-миллионеров, каковым является Парфен Рогожин. Это их семьи: жены, матери, дети; это их содержанки и слуги; их особняки, квартиры и дачи… Здесь, в обществе "без нравственных оснований" (впрочем, как и во всей России) торжествуют, говоря словами самого писателя, хаос, сумбур, беспорядок. В романе со всей полнотой актуализируются архетипическая схема противостояния хаоса и космоса, христианская мифологема дьявольской энтропии и божественного миропорядка.
Лев Мышкин – потомок обедневшего княжеского рода. Пристрастие писателя к неожиданным сюжетным ходам, имеющим истоки в авантюрном романе, обуславливает наделение героя неожиданным состоянием – солидным наследством. В кротости, искренности, незлобивости, даже ребяческой неловкости Мышкина очевидна сознательная идейная установка писателя-христианина: в Евангелии говорится об особой близости детей Царствию Небесному. Воспитывался Мышкин, по всей видимости, последователем Руссо. Имя французского писателя и философа актуализирует в читательском восприятии теорию "естественного" человека. Мышкин близок героям Руссо своей непосредственностью и душевной гармонией. Явственна в характере героя еще одна литературная параллель – с образом Дон Кихота, наиболее почитаемого Достоевским в мировой литературе героя. Как и Дон Кихот, Мышкин поражает всех своей наивной верой в добро, справедливость и красоту.
Он страстно выступает против смертной казни, уверяя, что "убийство по приговору несоразмерно ужаснее, чем убийство разбойничье". Он чуток к любому чужому горю и деятелен в своем сочувствии. Умиротворение пытается внести в душу бедной Мари и изверившегося, озлобившегося и отчаявшегося Ипполита Терентьева: "Пройдите мимо нас и простите нам наше счастье".
Но, прежде всего, по замыслу писателя испытать на себе ощутимое положительное влияние Мышкина должны были главные герои романа: Настасья Филипповна, Парфен Рогожин и Аглая Епанчина.
Отношения Мышкина и Настасьи Филипповны освещены легендарно-мифологическим сюжетом (избавление Христом грешницы Марии Магдалины от одержимости бесами). Полное имя героини – Анастасия – в греческом означает "воскресшая"; фамилия Барашкова вызывает ассоциации с невинной искупительной жертвой. Особые художественные приемы использует автор, подчеркивая значимость образа, готовя восприятие героини Мышкиным: это разговор в поезде Лебедева и Рогожина о блистательной петербургской "камелии" (от названия романа А. Дюма-сына "Дама с камелиями", где в мелодраматическом, "романтизированном" ключе изображается судьба парижской куртизанки); это поразившее князя портретное изображение женщины, изобилующее, в его восприятии, прямыми психологическими деталями: глаза глубокие, лоб задумчивый, выражение лица страстное и как бы высокомерное.
Поруганная честь, чувство собственной порочности и вины сочетаются в этой женщине с сознанием внутренней чистоты и превосходства, непомерная гордость – с глубоким страданием. Она бунтует против намерений Тоцкого "пристроить" бывшую содержанку и, протестуя против самого принципа всеобщей продажности, как бы пародируя его, на собственном дне рождения разыгрывает эксцентрическую сцену. Морально-психологический эксперимент, черта мениппейной жанровой праосновы, разворачивается в ситуации конклава – оригинального элемента романной поэтики Достоевского. Дословно конклав – совет кардиналов, собирающийся для избрания папы. Предложенный в качестве термина Л. П. Гроссманом для обозначения многолюдных и бурных сцен, споров, скандалов, словно "сотрясающих все построение романа" [78], конклав рассматривается в современных исследованиях как оригинальный элемент романной поэтики Достоевского. В композиции он играет роль критической точки, после которой переструктурируются заявленные конфликты, система персонажей. В содержательном плане произведения начинает доминировать этико-философский аспект, а жанровая природа кристаллизует черты романа-трагедии [79].
Такое жанровое определение ввел в научный обиход Вяч. Иванов, полагая, что в основе всех романов Достоевского лежит "трагедия конечного самоопределения человека, его основного выбора между бытием в Боге и бегством от Бога к небытию" [80]. Судьба Настасьи Филипповны как нельзя лучше иллюстрирует трагическое отрицание личностью мира. Предложение Мышкиным руки и сердца оценивается Настасьей Филипповной как жертва, жертва бессмысленная, ведь она не сможет позабыть прошлое, не чувствует себя способной к новым отношениям: "Ты не боишься, да я буду бояться, что тебя загубила да что потом попрекнешь". Внутренне ощущая себя "уличной", "рогожинской", она бежит из-под венца и отдает себя в руки Парфена. И вновь на поверхности конфликта обнажается интерес Достоевского к низменному, здесь – к осознанному низменному. Самоунижение у Достоевского – не только всем известная изнанка гордыни, но и особый вид протеста против унижения.
Неспособная поддержать в душе Рогожина добрые ростки, прорвавшиеся из глубин его расхристанной души под влиянием любви, Настасья Филипповна становится для него, как и для Мышкина, воплощением злого рока. Говоря о поруганной красоте в мире денег и социальной несправедливости, Достоевский одним из первых повернул проблему красоты в иную смысловую плоскость: увидел не только известное всем облагораживающее ее влияние, но и губительные начала. По Достоевскому, в неизбывной внутренней противоречивости человека, как его родовой черты, таится амбивалентность красоты, неразрывно соединяющей божественное и дьявольское, Аполлоновское и Дионисийское. Неразрешимо-трагическим в романе остается вопрос, спасет ли красота мир.
Только Мышкин глубоко понимает ее затаенную мечту о нравственном обновлении. Он "с первого взгляда поверил" в ее невинность, в нем говорят сострадание и жалость: "Не могу я лица Настасьи Филипповны выносить". Считаясь женихом Аглаи Епанчиной и переживая по отношению к ней чувство влюбленности, он все же в момент решающего свидания с обеими женщинами, устроенного Аглаей, бессознательно выбирает Настасью Филипповну. Нерациональный, импульсивный порыв Мышкина подтверждает существо глубинных оснований его личности, реализует осмысленное жизненное кредо героя: "Сострадание есть главный и, может быть, единственный закон бытия всего человечества". Метания героя между двумя женщинами, со времен "Униженных и оскорбленных" ставшие устойчивой чертой художественного метода писателя, в "Идиоте" свидетельствуют не о раздвоенности натуры Мышкина, а, скорее, – о ее безмерной отзывчивости.
Аглаю Епанчину – соперницу Настасьи Филипповны в романе – отличают незаурядный ум и горячее сердце. Именно она распознала голубиную душу Мышкина, точно сравнив его с пушкинским "рыцарем бедным", всецело посвятившим себя служению Богоматери. Гордость и самоотверженность – едва ли не главные ее достоинства. Не случайно наблюдательная, но "ординарная" по натуре, как и ее брат, Варя Иволгина говорит: "Не знаешь ты ее характера: она от первейшего жениха отвернется, а к студенту какому-нибудь умирать с голоду, на чердак, с удовольствием бы побежала, вот ее мечты!" Вновь Достоевский исследует крайности человеческого характера. Болезненное самолюбие, гордое самоотречение привели ее в комитет эмигрантов-поляков, борющихся за восстановление Польши, в среду католиков. Одержимый идеей православия, Достоевский считал католическую ветвь христианства ложной, а католиков – вероотступниками, "искаженного Христа проповедующими", виновниками многих исторических катаклизмов. Мышкину не удается довести Аглаю, как планировал писатель, "до человечности".
"Сильное действие" Мышкина "на Рогожина и на перевоспитание его", также вынашиваемое в писательских замыслах, оказалось в самом тексте романа недолговременным, ограничилось братанием героев-антиподов в мрачном родовом особняке Парфена. В свете трагического финала эпизод этот выглядит как мрачное предзнаменование: обмениваясь крестами, герои символически разделяют общую страшную судьбу – судьбу двух страстотерпцев, по-разному вырванных из нормальной жизни. Одному грозит пятнадцатилетнее искупление убийства на каторге, другому – вечный мрак безумия.
Знаменательная деталь интерьера жилища Парфена Рогожина как бы бросает трагический отсвет на все жизненное пространство героев произведения. Это копия картины Ганса Гольбейна младшего "Мертвый Христос", изображающая тело снимаемого с креста мертвого Спасителя жестко натуралистически, от которой, по словам Мышкина, "у иного вера может пропасть". Ее художественный смысл в романе можно трактовать как смерть без надежды на воскресение. Поражением заканчивается миссии князя Мышкина, публично им провозглашенная: "Теперь я к людям иду… наступила новая жизнь. Я положил исполнить свое дело честно и твердо". Бескорыстная любовь, смирение и добро оказались бессильными в жестоком мире человеческой гордыни, сладострастия, алчности и расчета. Возникает в романе прямая проекция мотивов Апокалипсиса на "текущую" жизнь, на художественно воссозданную современность: один из четырех всемогущих всадников, явившихся при Конце Света, будет держать в руке "меру" – весы: "Мера пшеницы за динарий и три меры ячменя за динарий" (динарий – серебряная монета в Древнем Риме). Мотив разрушительной власти денег в современной писателю России в "Идиоте" звучит особенно сильно. Преобразование мира на основе евангельской любви осталось недостижимым идеалом, а сам Мышкин – героем и жертвой, с одной стороны, собственных иллюзий, с другой – религиозно-утопического мировидения самого писателя. Жестокая логика реальности продиктовала писателю трагический финал романа.
Кажется, не только в социальной, нравственной, но и в "метафизической" сфере, в сфере высших философских идей терпят фиаско идеи, проповедуемые центральным персонажем. Не примиренным с самими основами бытия умирает Ипполит Терентьев – идеологический противник Мышкина в романе. Подобно подпольному человеку жаждущий веры, он не принимает ее из-за "наглой", "бессмысленно вечной", все разрушающей силы природы.
На важнейшие вопросы человеческой жизни в "Идиоте" нет однозначного ответа, но есть свет надежды, воплощенный не только в образе "положительно прекрасного человека", но и в образах Веры Лебедевой, Бурдовского, Коли Иволгина. Коля – первый представитель "русских мальчиков", ищущих идеала, справедливости и всемирной гармонии молодых людей, представленных в "Подростке" Аркадием Долгоруким, в "Братьях Карамазовых" – Колей Красоткиным и, конечно, Алешей Карамазовым.
Жизнеутверждающие устремления, пронизывающие собой творчество писателя, позволили Г. С. Померанцу оспорить понятие "романа-трагедии": "Роман Достоевского скорее может быть определен как антитрагедия, как полемика с эстетикой достойной и величественной гибели" [81].
Историческим оптимизмом, верой в Россию преисполнена проповедь общественных взглядов писателя, вложенная в уста вдохновленного Мышкина. "Кто почвы под собой не имеет, тот и бога не имеет". Пропагандируя русскую идею, писатель уверен, что безбожный или католический Запад, порожденные им социализм или буржуазность должны быть побеждены "только русскою мыслью, русским богом и Христом". Сюжетно обращая слова героя к лицемерной, озабоченной лишь собственными хищническими интересами высшей знати, Достоевский в какой-то мере преодолевает тяготение художественной условности, размыкает границы эстетической реальности и обращает патетические слова о судьбоносных для человечества взаимоотношениях России и Европы не только к героям романа, но к современному читателю, к потомку.
Роман "Бесы"
Публицистическое начало, идейная тенденциозность, выраженная суггестивность – отличительные признаки стиля всех поздних романов Достоевского. Роман "Бесы" (1871–1872) в наибольшей мере воплотил в себе эти качества и получил емкое жанровое определение: роман-памфлет. Название романа навеяно одноименным стихотворением Пушкина и библейской притчей о вселившихся в свиней бесах. Антинигилистический по своей идейной направленности, он писался по горячим следам выступлений идеолога анархизма М. А. Бакунина в Женеве и судебного процесса над террористической группой С. Г. Нечаева "Народная расправа" в Петербурге. Последний, организовавший "показательное" убийство своего же товарища, едва заподозренного в предательстве, явился прототипом одного из центральных персонажей романа Петра Верховенского – руководителя подпольных революционных групп в провинциальном городке пореформенной России. Однако амбиции Верховенского широко простираются в пространстве и во времени: мечтая совершить революционный переворот во всем Отечестве, он планирует новое общественное устройство, основанием которого будут страх, всеобщее доносительство, низкий уровень образованности, пьянство и разврат основной массы.
Эти перспективы изложены в тетради некоего Шигалева, идеолога организации. По законам памфлетного жанра Достоевский наделяет его малопривлекательным, близким к карикатуре обликом: "длинноухий… с мрачным и угрюмым видом…". Следуя тем же жанровым правилам, писатель использует утрированные, ужасающе-яркие картины для передачи бесчеловечной программы в монологе Верховенского: "Все рабы и в рабстве равны… Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза. Шекспир побивается каменьями – вот шигалевщина!" Шигалевщиной со времени "Бесов" называется крайняя форма аморализма в политике, циничная разнузданность и жестокость тех, кто присвоил себе право распоряжаться чужой свободой. Как истинный демагог, Петр Верховенский эксплуатирует понятие "общее дело", однако за этим стоят личные амбиции, стремление к самоутверждению любой ценой.
Знаменем движения ("царевичем", "премудрым змеем") по-своему умный Верховенский предполагает сделать человека особенного, способного благодаря личностным качествам увлечь за собой. Выбор падает на обладателя "беспредельной" силы, образованного и утонченного аристократа Николая Ставрогина. Выбор этот не случаен и в другом отношении: в прошлом и настоящем Ставрогина – череда безнравственных поступков, едва прикрытых "эстетическими" резонами, оправданиями. Среди них молчаливое согласие на убийство убогой и, как часто у Достоевского, блаженной Хромоножки – Марьи Тимофеевны Лебядкиной, брак с которой, заключенный когда-то на пари, он в обществе пытается скрыть.
Образ Ставрогина в романе окутан тайной, эта личность предельно загадочная. Во время описываемых событий Ставрогин – вполне сформировавшийся человек, но образ этот имеет сложную духовную биографию. Когда-то в сознании его происходили активный поиск мировоззренческих оснований, внутренняя идейная борьба. Славянофильские, собственно православные идеалы, с одной стороны, и атеистические, революционные, с другой, свидетельствовали о противоречивости и одновременно богатстве внутреннего мира. Светлым князем вспоминает прежнего Ставрогина Хромоножка. Однако отсутствие нравственных оснований, абсолютных нравственных ценностей предопределили душевный надлом, опустошенность героя. Исследователи заметили, что фамилия героя имеет греческий корень, переводимый как "крест". Крест, доставшийся на долю героя, подвергает смысловой инверсии знаменитый евангельский эпизод. Ставрогин согнулся под тяжестью многочисленных измен: изменил высокому назначению, о котором мечтал, предавал и губил других, а затем погубил и себя, как Иуда.
Образ Ставрогина дал основание видеть в мистериальном конфликте гордости и смирения и – шире – во всей философско-эстетической концепции романа "Бесы" преломление так называемой "учительной литературы" в лице знаменитого христианского подвижника Иоанном Лествичника и выдающегося деятеля русской церкви Нила Сорского [82].
Творчески перерабатывая традиции христианской литературы, библейские, фольклорно-мифологические и известные в мировой литературе ситуации и образы, Достоевский добивается динамики развития действия и драматизма повествования. Оно ведется от лица хроникера-очевидца, "не знающего" дальнейших событий и "заинтригованного" вместе с читателем. Этот композиционно-повествовательный прием повторится в двух последних романах Достоевского. Страшный пожар, кровавые преступления в доме Лебядкиных, расправа над студентом Шатовым, отшатнувшимся от "движения", превращают жизнь города в бесовскую вакханалию. В ее орбите – бессмысленная гибель Лизы Тушиной, смерть Марии Шатовой и т. д.
Идейное самоустранение Кириллова также связано с "бесовщиной", хотя имеет и глубокие самодостаточные причины. Когда-то Ставрогин, которого Кириллов почитал за учителя, проповедовал ему атеизм, поэтому традиционного бога этот герой не признает. Он считает, что человек может путем самосовершенствования достичь необыкновенного, божественного могущества. "Если нет бога, то я бог". Могущество и высшую свободу он видит не во власти над людьми, а во власти над самым ценным – собственной жизнью: "Я обязан себя застрелить, потому что самый полный пункт моего своеволия – это убить себя самому". В этой сюжетной ситуации отчетлив мифологический фон: в образе Кирилова парадоксально проявляются черты одновременно жреца и первой искупительной жертвы во имя перерождения человека в Человекобога: "Я начну, и кончу, и дверь отворю. И спасу". Преодолевая животный страх, Кириллов стреляется. Демонстрирует ли он тем самым силу человеческого духа? С точки зрения христианской нравственности – нет, ибо человек не вправе распоряжаться Промыслом Бога. Кроме того Кириллов, беря в предсмертной записке на себя грехи Верховенского и его "пятерки", объективно помогает "бесам".
Другое самоубийство – самоубийство Ставрогина, не вынесшего собственного сатанизма, – закономерный итог духовного и практического нигилизма. К нигилистам Достоевский приравнивает не только экстремистов 70-х годов, но и либералов-западников, демократов-шестидесятников и даже их "отцов" из поколения сороковых (образы Степана Трофимовича Верховенского и писателя Кармазинова). Однако не менее, чем прошлому, роман оказался открытым будущему: именно его отличают катастрофические провидческие мотивы, оправдавшиеся в XX в. грозные социально-исторические прогнозы.
Роман "Подросток"
Идею плодотворной преемственности поколений русских людей Достоевский пытается выразить в романе "Подросток" (1875). Главный герой его Аркадий Долгорукий – плод "случайного семейства", однако он носит в себе лучшие задатки, обусловленные приобщением к традициям православного крестьянства и передовых дворян. Из дворовых крестьян его мать Софья и венчанный с нею Макар Иванович Долгорукий, странствующий по Руси "народный святой". Они и есть та самая почва, с которой должна, согласно идеалам писателя, слиться дворянская интеллигенция, представленная образом настоящего отца подростка Версилова. Аристократ Версилов относится к числу тех "скитальцев", что три десятилетия назад, ища истины, уверовали в "золотой век", но разочаровались в нем как в великом "заблуждении человечества". В образе этого героя несомненный отсвет личностей Герцена, Огарева, возможно, Белинского. Этот русский европеец, в отличие от героев "Бесов", написан Достоевским с явной симпатией. Он наделен лучшими человеческими качествами: честностью, благородством и достоинством. Неприкаянность и слабость Версилова проявляются в запутанных отношениях с двумя женщинами – благообразной, тихой Софьей и жизнерадостной, деятельной вдовой Ахмаковой, каждая из которых по-своему любима им.
Однако для Аркадия его отец долгое время остается загадкой. Приблизиться к нему, понять его, вернуть к матери – одна из двух сверхидей двадцатилетнего юноши. Вторая – не менее привлекательная в начале развития действия – стать российским Ротшильдом, обрести "миллион", но, как и в "Преступлении и наказании", не ради самих денег, а во имя тайно лелеемой власти над людьми (очевидна образная перекличка с пушкинским "Скупым рыцарем"). Что одержит верх в сознании подростка: идея "золотого века", ротшильдовская мечта или христианские заповеди? Приобретение подлинных ценностей в жизненных перипетиях, в сложном процессе взросления – основное содержание романа. Если при этом учесть ощутимые традиции Руссо, посвятившего свои книги теме воспитания человека, то жанровую разновидность "Подростка" следует определить как роман-воспитание.
"Дневник писателя"
В 1873 г. Достоевский осуществляет еще одно творческое начинание: издает "Дневник писателя", который появлялся в печати с некоторыми перерывами до 1881 г. По существу, он стал журналом одного автора. Здесь печатались небольшие по объему (сравнительно с романами), но признанные шедеврами произведения: "Мальчик у Христа на елке", "Бобок", "Кроткая", "Сон смешного человека". В "Дневнике писателя" нашли выражение самые разные, порой противоречивые суждения, но общий пафос книги следует назвать истинно демократическим: "Я никогда не мог понять мысли, что лишь одна десятая доля людей должна получать высшее развитие, а остальные девять десятых должны лишь послужить к тому материалом и средством, а самим оставаться во мраке".
[78] Гроссман Л. Н. Достоевский – художник // Творчество Ф. М. Достоевского. М., 1959. С. 344.
[79] См.: Щенников Г. К. Художественное мышление Достоевского. Свердловск, 1997.
[80] Иванов Вяч. Достоевский и роман-трагедия // Иванов Вяч. Родное и вселенское. М., 1994. С. 298.
[81] Померанц Г. С. Открытость бездне: Встречи с Достоевским. М., 1990. С. 16–19.
[82] См.: Буданова Н. Ф. О некоторых источниках нравственно-философской проблематики романа "Бесы" // Достоевский. Материалы и исследования. Л., 1988. Т. 8. С. 93–106.