Эта идеология нашла выражение, прежде всего, в публицистике журналов "Время" (1861–1863) и "Эпоха" (1864–1865), которые выпускались на собственные средства, Ф. М. и М. М. Достоевскими. Важнейшими сотрудниками журналов были критики А. А. Григорьев и Н. Н. Страхов.
Общественный подъем начала 60-х, реформы 1861 г. породили всеобщее ожидание "нового слова" в истории от самого народа. Но если революционные демократы-шестидесятники во главе с Н. Г. Чернышевским призывали народ к насильственному изменению существующих порядков, то Достоевский видел залог общественного благоденствия в ином: в мирном слиянии образованных сословий и корневого народа, "почвы". Новое направление сложилось не без влияния славянофильства. Однако пути достижения общественного идеала писатель видел, в отличие от славянофилов, в приобщении России к достижениям цивилизации и прогресса, в образовании и просвещении масс. Именно так понимался Достоевским важнейший долг интеллигенции. Вместе с тем он считал, что образованное сословие тоже должно поучиться у народа, воспринять его иск‹энное мировоззрение, основанное на православной идее всеобщего братства, на христианской проповеди смирения и страдания.
Национальная самобытность, "своеисторичность", своя собственная форма развития, "взятая из почвы нашей, взятая из народного духа и народных начал", – те качества, которые, по мнению Достоевского, игнорируются западнической интеллигенцией, но на самом деле не противоречат всечеловечности русской культуры. Русский человек "сочувствует всему человечеству", русскому народу предназначено проникнуться идеями и стремлениями других народов, увлечь всех за собою, "ринуться в новую, широкую, еще неведомую в истории деятельность". Идею особой, мессианской (мессия – проводник и устроитель воли бога) роли русского народа Достоевский будет проповедовать до конца жизни.
М. Е. Салтыков-Щедрин видел в журнальной публицистике братьев Достоевских непримиримую борьбу с западничеством. Между тем сам Федор Михайлович, оценивая западничество и славянофильство, утверждал, что "часть истины есть и в том и другом взгляде". Больше того, решительно выступая против "революционной партии" и ее тактики, он не отказался вовсе и от социалистических идеалов, трактуя их однако в свете учения Христа. Навеенные вечно живыми мифами образы "земногорая", "золотоговека", "мировойгармонии", по существу, выражали веру писателя в принципиальную возможность своеобразно понимаемого им социализма. В "чувстве органической связи всех людей между собою, братском сочувствии каждого человека другому"… видел Достоевский основу "социализма русского народа", который противопоставлял как "мечтательному", утопическому, так и "политическому", т. е. революционному социализму русских народников и западноевропейских социалистов" [63].
Мировоззренческий сдвиг, происходивший с писателем в эти годы, отразился в "Зимних заметках о летних впечатлениях" (1863), сделанных в первой поездке за границу в 1862 г. Сквозь призму отношений России и Запада преломляются почвеннические идеи Достоевского. Природа западного человека – природа собственника, в котором неискоренимы "начала… особняка", индивидуализма, личной выгоды. Русский простолюдин, русский крестьянин способен к добровольному самопожертвованию, а потому представляет собой идеальный общечеловеческий тип. Социальная гармония может быть построена лишь на фундаменте братства и всечеловечности, присущих именно русскому народу.
Ожесточенная полемика "Времени" и "Эпохи" с "Современником"
Эта полемика также приходится на начало 60-х годов. И если в отношении Чернышевского и Добролюбова, лично уважаемых Достоевским, почвеннические журналы вели собственно идейно-эстетическую борьбу, то споры Достоевского с Салтыковым-Щедриным и Антоновичем выливались в хлесткие сатирические памфлеты, издевательские статьи, задевавшие личности и переходившие с обеих сторон границы допустимого. Естественно, глубокие причины этой борьбы коренились в нерешенных реформой 1861 г. социальных конфликтах, а также в глобальном и одновременно трагическом для России, жестком противостоянии радикалов и "постепеновцев" (почвенников, либералов-западников и др.), одинаково заинтересованных в прогрессе Отечества.
Повесть "Записки из подполья" (1864)
Повесть отразила идейную полемику с революционными демократами, но проблематика ее переросла с избытком рамки конкретных общественно-политических споров.
В повести появляется герой-идеолог, который в плане художественности будет впервые наиболее полно реализован в "Преступлении и наказании". Подпольем автор называет особый комплекс идей и психологических свойств личности героя повести: порою свежих и оригинальных (не случайно его называют парадоксалистом), но чаще всего малопривлекательных или просто аморальных, присущих, по мнению Достоевского, "человеку русского большинства".
В комплекс подполья как типа сознания и поведения входят "…не только постоянная готовность "расплеваться со всеми", забиться в свой идейный "угол", но и вечная зависимость от взглядов, суждений, реакции другого… это последовательная смена страданий от зависти, от неудачных попыток обратить на себя внимание, от осознания своего морального падения, от бесплодных раскаяний и угрызений совести" [64].
Композиционно произведение состоит из двух частей, с точки зрения художественной организованных различно. Первая часть – монолог героя, практически бессобытийный, в котором раскрывается его мировоззрение. Вторая часть имеет выраженный сюжет. В целом жанровая форма книги представляет собой исповедь, полную разоблачений и саморазоблачений.
Сам герой в конце своей исповеди называет себя антигероем. Лишенный автором имени, он лишен и общепринятых ценностей. В прошлом романтик, образованный молодой человек утратил не только высокие идеалы, но и естественные широкие связи с миром. Добровольная изоляция – принципиальная форма его( существования. Изо дня в день герой общается лишь со своим слугой, живя в квартире, которую воспринимает как защиту от враждебного внешнего мира и наделяет характерными метафорами: "мой особняк, моя скорлупа, мой футляр". (Исследователь ставит в один синонимический ряд с ними такие символические образы, как угол, нора, переулок [65].) "Визитной карточкой" индивидуалистической аксиологии парадоксалиста стала сакраментальная фраза: "Да я за то, чтобы меня не беспокоили, весь свет сейчас за копейку продам. Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить. Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда испить!"
Наделенный незаурядными интеллектуальными способностями отставной коллежский асессор не реализовался как личность общественная; он всегда оставался неудачником, встречая на своем пути насмешки и унижение. Между тем, признавая высочайшую ценность личности вообще (на поверку – только своей собственной), он страдает от недооценнности да и собственной недооценки, одним словом, – от отсутствия человеческого достоинства. "Поддержать достоинство" – вот один из центральных пунктов его жизненного кредо. Поскольку общепринятые пути, ведущие к самоуважению, парадоксалистом отвергаются, признаются пошлыми, он ищет экстравагантные формы. Но морально-психологические эксперименты, которые становятся к этому времени устойчивой чертой поэтики Достоевского, разрешаются в трагикомических ситуациях.
Обиды неудачника обернулись мстительностью, из примитивной психологической защиты ("меня унизили, так и я хотел унизить") превратились в нескрываемую агрессию, даже в угрозу миру: сделать пашквиль, мерзость, посеять семена разрушения. (Уместно вспомнить здесь неожиданные метаморфозы "слабого сердца", проанализированные писателем в "Записках из мертвого дома".)
"Трагизм подполья, – говорил Достоевский, – состоит в страдании, в самоказни, в сознании лучшего и невозможности достичь его и, главное, в ярком убеждении этих несчастных, что и все таковы, а стало быть не стоит и исправляться".
Нельзя не сказать, что исповедь героя "Записок" насыщена серьезными, трагическими мыслями о глубинных основаниях не только человеческого существования, но и всего мироздания. В разгоряченном сознании парадоксалиста возникает образ Стены – воплощения фатума, давления неизбежных, роковых обстоятельств в судьбе человека. В философском плане размышлений героя Стена – это символ победы всеобщих безличных законов бытия над любым проявлением индивидуального, особенного, победы необходимости и закономерности над случайным. Человек, по мнению отчаявшегося героя, может противопоставить этому лишь свободный порыв, пусть отчаянный и бессмысленный, свою волю, желания, "фантазию"; "свои фантастические мечты… пожелает удержать за собой единственно для того, чтоб самому себе подтвердить… что люди все еще люди, а не фортепьянные клавиши, на которых…
играют сами законы природы собственноручно". Свобода, свобода желаний, свобода воли – вот что может уберечь личность от судьбы "штифтика в органном вале". Отметим: в художественном произведении Достоевский едва ли не первым освещает проблемы, которые станут предметом исследования в особой школе мыслителей XIX-XX веков – в философии существования, или экзистенциализме.
Разделяя с героем повести мучительные думы о человеке, Достоевский не забывает предостеречь современников и потомков: свобода в сознании подпольного человека превращается в своеволие, в "дикий каприз", в моральную разнузданность.
В то же время размышления парадоксалиста нужны автору из соображений "текущего момента", для выражения позиции в злободневном споре о природе человека и общества с революционными демократами. Достоевский, к этому времени уже окончательно разуверившийся в конечной цели социалистов, иронизирует над рационалистическими, головными теориями утопистов о возможности абсолютной социальной гармонии. Центральная точка необычной дискуссии – образ хрустального дворца, знакомый читателям по только что опубликованному Некрасовым в "Современнике" роману Н. Г. Чернышевского "Что делать?" В "Четвертом сне Веры Павловны" он – воплощение коммунистических начал, подобие земного рая для всех, в "Записках из подполья" – символ рассчитанной по логарифмической линейке, мертвенной и мертвящей социальной перспективы. "Я боюсь хрустального и навеки нерушимого здания, которому нельзя будет даже украдкой языка высунуть", – так странный герой метафорически выражает позиции автора.
Достоевский считает, что "земной рай" невозможен еще и потому, что непостижима и непредсказуема, иррациональна природа человека, готового разрушить любое царство гармонии из-за "своего собственного, вольного и свободного хотенья, своего собственного, хотя бы самого дикого каприза, своей фантазии, раздраженной хотя бы до сумасшествия". Объективно в этих словах содержится развенчание не только "проектировщиков" хрустального дворца, но и самого подпольного человека.
Идейно-психологический феномен "подполья" оказался исторически и социально масштабным и потребовал дальнейшей разработки в вершинных романах Достоевского. Лев Шестов все последовавшее за повестью творчество Достоевского охарактеризовал как лишь новую форму примечания к "Запискам из подполья" [66]. Вообще в интерпретации этого произведения нередки были некорректные положения, согласно которым авторская позиция приравнивалась к позиции героя. А. П. Скафтымов составил обзор подобных мнений, задав современную парадигму исследований повести [67].
Середина 60-х годов как рубеж жизни и творчества Достоевского
1864 г. принес Достоевскому смерть двух близких людей: в апреле умерла его жена М. Исаева, в июле – любимый брат и верный соратник Михаил. В попечении Достоевского оказались его пасынок, а также жена и дети М. М. Достоевского, не имеющие средств к существованию. Кроме того, огромный долг – до 25 тысяч рублей – тяжким бременем лег на плечи писателя. Журнал "Эпоха" не принес ожидаемого дохода и в июне 1865 г. в результате банкротства прекратил свое существование. В этих обстоятельствах Достоевский вынужден заключить с книгоиздателем Ф. Т. Стелловским кабальный контракт. Право на издание трех томов сочинений и нового романа, который должен быть написан не позднее 1 ноября 1866 г., продается за три тысячи рублей. В 1866 г. в немецком городке Висбадене, где лечился на курорте, Достоевский начинает работать над романом "Преступление и наказание", но уже в России в октябре того же года он вынужден был прерваться из-за прежнего договора с книгоиздателем: требовалось менее чем за месяц написать еще один роман. Писатель нанял стенографистку, которая помогла ему в срок завершить работу над "Игроком". Вскоре Анна Григорьевна Сниткина стала женой Достоевского и до конца его дней при всей противоречивости характера оставалась верным другом и надежной опорой в жизненных радостях и горестях.
Роман "Игрок"
Этот роман завершает первый цикл романного творчества писателя, начатый "Бедными людьми". Но проблематика и поэтика его открыты "великому пятикнижию" Достоевского (так некоторые исследователи по аналогии с ветхозаветным Пятикнижием Моисея называют пять последних романов). За "говорящим" именем западноевропейского города Рулетенбург стоит игровое художественное пространство, по воле автора практически изолированное не только от России, но и от всего внешнего мира. Центром его становится реальный игровой дом (воцсал), силовые линии связывают его с условными "сценическими площадками", где сама жизнь не столько проживается, сколько разыгрывается. Игровая модальность становится определяющей в поведении главных и второстепенных героев, будь то схватка с трансцендентными силами за рулеточным столом, театральные жесты и позы героев, постановка социальных и психологических экспериментов. Реальность как таковая теряет свою ценность в сознании участников Игры. Театр "я"-ролей дает главному герою Алексею Ивановичу ощущение внутренней свободы, но она иллюзорна так же, как мнимой оказывается возможность с помощью расчета, интуиции, высокой или низкой ставки за рулеткой обыграть судьбу, найти единственный смысл в том, что заведомо лишено связей с миром подлинности. Учитель поочередно вычеркивает из своей жизни все социальные роли, кроме одной, эфемерной – роли игрока.
В романе "Преступление и наказание", который писался параллельно с "Игроком", сознание героя также будет безмерно сужено, но сосредоточено не на рулетке, а на опасном интеллектуальном комбинировании, напримеривании ролей Ликурга, Наполеона, Магомета.
Роман "Преступление и наказание"
Роман знаменует начало наиболее зрелого и плодотворного ("позднего") этапа творчества Достоевского и появление нового типа романа в мировой литературе.
Идеологизм – важнейшее художественное качество поздних романов Достоевского. Миромоделирующим принципом выступает в них та или иная идеологема в разнообразных формах своего воплощения. Это личная сложившаяся система взглядов или идея-страсть (идея Наполеона, Ротшильда, тезис "Все позволено" и пр.), социально-типовая идея поколения, класса, группы ("В стаде должно быть равенство – вот шигалевщина", "Бесы"; "Мы – носители идеи", "Подросток"), мысль общенационального или общечеловеческого масштаба ("Кто почвы под собой не имеет, тот и бога не имеет", "Идиот"; "Мировое дите плачет", "Братья Карамазовы"). Больше того, в своих романах Достоевский допускает грандиозные художественные обобщения "капитальных" исторических идей – христианской, коммунистической и буржуазной [68].
[63] Фридлендер Г. М. Ф. М. Достоевский. // История русской литературы. Л, 1981. Т. 3. С. 712.
[64] Щенников Г. К. Достоевский и русский реализм. Свердловск, 1987. С. 107–108.
[65] Назиров Р. Г. Творческие принципы Ф. М. Достоевского. Саратов, 1982. Гл. 5.
[66] Шестов Л. Достоевский и Ницше (Философия трагедии) // Шестов Л. Избранные сочинения. М., 1993. С. 159–326.
[67] См.: Скафтымов А. "Записки из подполья" среди публицистики Достоевского // Скафтымов А. Нравственные искания русских писателей. М., 1972; Захаров ВЛ. Система жанров Достоевского: типология и поэтика. Л, 1985; Свителъский В. А. Что такое подполье? О смысле одного из ключевых понятий Достоевского // Индивидуальность писателя и литературно-общественный процесс. Воронеж, 1979.
[68] См. об этом: Власкин А. П. Идеологический контекст в романе Ф. М. Достоевского. Челябинск, 1987.