Дневник 1939-1945: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Аверроэса и Майстера Экхарта; все исчезает перед божественной единственностью, в том смысле что предопределение означает абсолютно непостижимый и внешне произвольный характер божественного всемогущества.

Разумеется, янсенисты не подавляют душу перед Богом, не подталкивают ее слиться с Богом, но подчиняют ее нравственному и даже космическому порядку таким образом, что результаты одинаковы на обоих направлениях, по каким продвигаются эти пламенно жаждущие единства, для которых души растворяются в душе. И, по сути, для янсенистов важна не столько проблема зла, как для мистиков, сколько проблема единения в Боге.

Суровость решения янсенистов - вечное проклятие для большинства - соответствует идее, которую можно вычитать у тех, кто достиг, как Генон, высокой степени посвящения, идее насчет того, что род человеческий, чей удел по преимуществу предопределен, практически не способен высвободиться из мира сего, и случаи, когда удается ускользнуть в план индетерми-нированности, исключительно редки. Немногочисленность избранных у кальвинистов и янсенистов соответствует немногочисленности бодисатв у буддистов.

4 декабря

Прочел тут в романе Пеладана (еще один автор, которого так презирают и высмеивают, хотя львиная доля академиков всех времен ему и в подметки не годится, а уж невежество тех, кто обвиняет его в плагиате или в чем-то подобном во всех сферах, должно бы заставить их замолчать; он вполне достойный ученик Барбе и Вилье. Не столь тонкий и глубокий, как Блуа, он гораздо разносторонней, и широта эта отнюдь не всегда пуста. Границы его этики достаточно широки и включают значительный опыт. Он выше Буржа):

"Как это чудесно найти друзей, в которых время переплавило старых врагов". Увы, такого со мной еще не случалось, а вот старых друзей во врагов время переплавляло. Вот уже двадцать лет, как мы разошлись с Арагоном, который все сильней и сильней ненавидит меня; да, конечно, порой он меня раздражал, и я первым дал выход тому скрытому напряжению, что таилось под нашими приязненными и нежными отношениями молодых лет. Впрочем, мы резко разошлись философски: для меня был нестерпим аффектированный или искренний материализм этого юнца, который писал такие дивные страницы о субъективном идеализме. В сексуальном же отношении я видел его насквозь и понимаю, что этого он мне не простил, как не простил и того, что я его ссужал деньгами. В те годы он с его талантом вечно нуждался в деньгах, а у меня они тогда водились.

А Бернье? Он был слишком глуп, слишком невежествен.1

Утром я встаю около половины девятого, но сперва в постели выпиваю чай, ем бутерброды, выкуриваю сигарету. Мою физию, руки, чищу зубы. Бреюсь я через день, ванну принимаю только раз в неделю. Пишу "Воспоминания Дирка Распе" и бросаю взгляды на остатки парка, изуродованного небрежным дровосеком. Без усилий пишу от четырех до восьми страниц, никогда не перечитывая то, что написал вчера. Роман я пишу, не обращая внимание на сделанное раньше; быть может, так мне удастся добиться жизненной неопределенности. Впрочем, в этом отношении память у меня вполне надежная. Конечно, потом, как обычно, буду сильно править.

Колю дрова. Завтракаю: одно единственное блюдо и ячменный кофе. Курю и прогуливаюсь по парку. де. ревья стоят нагие, и я иду по толстому ковру из палых листьев и плюща. До меня доносятся разговоры на ферме: она совсем рядом, всего в нескольких шагах. Тут есть жеребая ослица, она бродит по парку и, завидев меня, галопом удирает, а случается, подпускает меня к себе, это уж какое у нее настроение. Счастливица, она никогда не работает.

В три возвращаюсь, читаю Паскаля или Евангелия. Пишу этюд о мифологии Бодлера.1 После пяти читаю какой-нибудь дрянной романчик или что-нибудь по истории. Изучаю "Буколики" Вергилия. В девятый раз перечитываю "Комментарии" Цезаря; патриотическое волнение, первое изображение той реальности, что именуется Галлией, Францией. Для отдыха сочиняю какой-нибудь дурной стишок, который пойдет в огонь.

Ужинаю: суп и какие-нибудь овощи. Потом снова принимаюсь за чтение либо провожу часок с "управляющим хозяйством". Засыпаю в одиннадцать и сплю крепким сном.

Паскаль вводит в заблуждение беспорядочностью своих "Фрагментов", беспорядочностью, которой он вовсе не хотел; в этом видят непринужденность, от которой бы он избавился, если бы завершил свое великое произведение. Сам того не желая, он написал шедевр, если говорить о свободе и искусстве выразительности. Итак, умершие молодыми обретают очарование незаконченности - Рембо, Лотреамон. Блаженны те, кто написал мало книг, у них не было времени достичь признания, приручить, повторяясь, к себе.

Я сравниваю христианскую доктрину предопределения с буддизмом. Та же немногочисленность избранных, та же тайна благодати. Так почему же некоторые постигают Дорогу Будды? Почему к иным приходит откровение Колеса?1 Благодать. Совершенно одинаковый дух.

И коммунизм тут бессилен. В коммунизме восхитительно то, что после его пришествия люди не скоро смогут жаловаться, как и после пришествия христианства, а до него и иных откровений. Совершенная автократия, совершенная аристократия.

- Я уже с давних пор боюсь, что воинская храбрость исчезнет из жизни больших городов. Но теперь я вижу, что храбрость неизменно возрождается, однако истоки ее вовсе не в гражданской доблести, совсем напротив. По сравнению с военными гражданские всегда, как и во времена Конвента, остаются жестокими трусами. Гражданские жестоки, потому что они боятся, будучи безоружными или не доверяя своему оружию.

6 декабря

Солнце на голых деревьях. Деревья кажутся мертвыми, но они не мертвы: жизнь - вечна. Еще раз перечитал Евангелие от Иоанна. Единственно возможное христианство - это христианство греческое: чистая, бескомпромиссная эпопея духа. У Иоанна нет сцены Вечери. Иисус лишь омывает ноги своим ученикам.2 Не телесное причастие, но тонкий и сдержанный символизмом передачи через телесное деяние духа. У Иоанна Христос - сын Божий - не воплощенный, но просвечивающий сквозь человеческую природу. Однако он основывает церковь и дает посвящение Петру. Не приписка ли это? Это не вяжется с остальным.

Интегральному социализму, коммунизму глубинно необходим возврат человечества к тотальному тоталитаризму. И если эта теократия понурила голову, тем хуже. Но если она вывернется из трудностей, человечество после долгого сна начнет строить новую цивилизацию; для него это единственный шанс продолжать оставаться творческой силой. Разве что человечество впадет в еще более долгий сон. Видимо, у него потребность в сне. Оно чересчур долго бодрствовало: десять веков - это много. Но, говоря "человечество", я имею в виду Европу. Другие же народы давно уже спят, это они подхватят коммунизм. Но не привилась ли и к ним европейская гниль?

- Непреклонное, неудержимое продвижение коммунизма по Европе с каждым днем становится явственней. Сталин, мне кажется, вынужден, не останавливаясь, идти до конца. Во-первых, потому что ему шестьдесят пять. Во-вторых, потому что он не может рисковать и позволить Западной Германии воссоединиться с Западом, так как тогда возникнет мощная совокупность. (Америка + Англия + Германия + Франция.) Он пытается вырвать Францию из Запада. Через нее он встанет ногой на Средиземном море (Би-зерта?).

Англия хочет играть роль арбитра между Америкой и Россией. Но, похоже, Сталин, чтобы утереть нос Америке, предпочитает Англии более покладистую Францию, во главе которой стоит честолюбец: ведь Англия по причине своих имперских владений зависит от Америки и не способна серьезно ее ослушаться. От Англии ему никакой пользы не будет, а вот Францию он всегда сможет держать в руках благодаря ее ненависти к Германии. И разжигать коммунистические настроения ему будет гораздо легче во Франции, чем в Англии. Партия готовится еще долго играть на ненависти к Германии.

Не приведет ли это к сближению Америки (а в конечном счете и Англии, несмотря на ее настороженность) с Германией? Так оно и станется, но только слишком поздно.

Не являются ли события в Бельгии и Греции1 началом третьей мировой войны? Да, тут нет сомнений.

20 декабря

"Nothing so stupid as a journal, when you go on scribbling in it without any real want".2 Всякое удовольствие от дневника пропадает, когда нельзя его закрыть на ключ и кто угодно может его каждое утро читать, ни черта в нем не понимая.

- Перечитываю Паскаля в издании Бруншвика, все его малые произведения. Решительно раздражает меня безумно скудная христианская концепция Бога. Меня ничуть не интересует персонифицированный Бог, которого любят, которому поклоняются. Нет, здесь мы имеем дело всего-навсего с транспозицией социальных фантомов, фантомов семьи и государства. Это очеловеченный бог, но меня-то может прельстить в философских или религиозных понятиях яростный разрыв с человекоподобием, как это происходит на Востоке начиная с арабов, но еще решительней у индусов и китайцев. У Паскаля же захватывает обстоятельность его мысли, блистательная и внезапная прихотливость, которая присутствует и в страницах, написанных на длинном дыхании, а не только во фрагментах. Но его система опирается на сваи, которые, на мой взгляд, уже сгнили. И очень забавно, что этого математика увлекают исторические доказательства. Его довод бытия Божьего основывается на аргументе непрерывности существования церкви, на том, что она восходит к "сотворению мира", к пророкам и т. п.

Восхитительно, что он идет от скептиков, Монтеня, Мере,1 Миттона.2 Все прочее банально: если бы он завершил свою апологию, это было бы ничуть не лучше "Речи о всемирной истории".3 А еще прекрасно мистическое воспарение, когда закрываешь глаза на его объект - персонифицированного Бога.

Было все-таки нечто сомнительное в маневрах Паскаля в связи с завещанием его сестры, ушедшей в монастырь: он, оспаривающий деньги у Пор-Рояля, это уже слишком. Увы, увы. Очень недурственен картезианский аспект, тонкие и четкие умозаключения. Декарт терпеть его не мог, и не без оснований, поскольку видел, угадывал, чувствовал в нем самого большого своего врага. И тем не менее есть нечто, возвышающее Паскаля над Декартом: неожиданная и мгновенная свобода. Валери крайне несправедлив к нему, хотя к нему он гораздо ближе, чем к Декарту, нежданной вольностью разума по отношению к этому самому разуму, обращением к интуиции, к вдохновению. Да, милостивый государь, к вдохновению, хотя вы считаете, что остаетесь верны наставлению По: поэзия = расчет. (Да, я знаю, расчет здесь вовсе не то, что обычно понимают под этим словом. Один англичанин сказал мне: я не смог стать великим математиком, потому что я не поэт.)

"Унесенные ветром".1 Вульгарность американского романа. Отсутствие мысли, смысла. Даже у Фолкнера. И это здоровый реализм? Нет, здоровый реализм становится сюрреализмом. Золя. Нет прорыва, потусторонности. Как похожи друг на друга американцы и современные русские: они подавляют.

"Фонтан".2 Этот Морган с мистической дребеденью - этакая английская разновидность д'Аннун-цио, но тем не менее неплохой романист, как все они обычно. Своим сомнительным пустословием он мог бы отвратить меня от английского романа.

Провидение направило меня в загородные дома, где дремлют библиотеки и где я благоговейно раскрываю книги, стряхиваю с них пыль, разрезаю страницы и читаю то, что никогда не читал.