Пограничные земли в системе русско-литовских отношений конца XV — первой трети XVI в.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Выдающаяся роль в изучении материалов Метрики принадлежит Н. Г. Бережкову. В 1915 г. совместно с С. К. Шамбинаго он издал подокументную опись 5-й — 12-й метрических книг[104], а в 1946 г. вышла его монография — первый специальный источниковедческий труд о Литовской метрике[105]. Важный вклад в изучение дипломатики Великого княжества Литовского внесла А. Л. Хорошкевич; в частности, ею предложена классификация жалованных грамот Метрики[106], подготовлено комментированное издание полоцких актов[107]. Достоянием литуанистики стали ценные наблюдения Э. Баниониса (к сожалению, рано ушедшего из жизни) относительно генезиса ранних книг Метрики и истории канцелярии Великого княжества в конце XV — начале XVI в.[108] То, что сегодня известно о Литовской метрике, является результатом исследований ученых разных стран; среди них (помимо названных выше): А. Балюлис, А. Дубонис, И. Валиконите, З. Кяупа, С. Лазутка (Литва), В. С. Менжинский, М. Ф. Спиридонов (Беларусь), С. В. Абросимова, Г. В. Боряк, H. Н. Яковенко (Украина), X. Люлевич, К. Петкевич, И. Сулковска-Курасева (Польша), П. Кеннеди Гримстед (США), М. Е. Бычкова, И. П. Старостина (Россия) и многие другие[109].

Для данной работы, наряду с опубликованными, были обследованы хранящиеся в фонде Литовской метрики (РГАДА. Ф. 389) книги за конец XV — 40-е гг. XVI в.[110] За исключением 9-й книги, дошедшей до нас в подлиннике[111], остальные за этот период являются копиями конца XVI в., сделанными по распоряжению канцлера Льва Сапеги с хранившихся в архиве Великого княжества Литовского оригиналов. Большинство книг Метрики в их нынешнем виде представляют собой сборники документов, весьма сложные по своему составу: они содержат фрагменты посольских книг и тетрадей (особенно книги № 5, 7, 8, 15), жалованные и подтвердительные грамоты господарей на земельные владения, правые грамоты («выроки») по судебным делам, областные привилеи, переписку великого князя с литовскими сановниками и другую документацию. При таком богатстве содержания метрические книги служат незаменимым источником как при выяснении внутреннего положения Великого княжества в рассматриваемый период, так и при изучении его внешней политики, включая отношения с Россией.

Поскольку Метрика является архивом великокняжеской канцелярии, внутренняя жизнь окраинных восточных земель отразилась в ней слабо. В особенности это относится к уделам верховских и северских князей: факт, по нашему мнению, свидетельствует о слабой связи этих земель с центром Литовского государства. Тем не менее, поскольку удельные «архивы» до нас не дошли, сохранившиеся в составе Метрики акты имеют особую ценность и в сочетании с данными других источников (в частности, посольских книг) дают, как представляется, достаточную основу для выяснения статуса «украинных» князей и их владений.

Ряд документов из фонда Метрики вводятся нами в оборот впервые. К ним относится реестр раздачи волостей в держание брянским боярам 1496 г., список дворян Великого княжества (ок. 1509 г.), квитанции раздачи денежного и другого жалованья князьям, боярам, дворянам и иным лицам и многие другие акты. Некоторые документы, давно опубликованные и известные исследователям, но остававшиеся совершенно неизученными, впервые подвергнуты подробному анализу: это относится, в частности, к такому ценнейшему источнику, как реестр смоленских бояр и слуг 1480-х гг. В работе предпринята попытка выявить и систематизировать весь содержащийся в Метрике материал о персональном составе и судьбах боярства Смоленска, Брянска, Путивля, Чернигова и других порубежных земель.

Ценным дополнением к книгам Литовской метрики служат материалы бывшего Радзивилловского архива: в нескольких фондах Отдела рукописей Российской национальной библиотеки автором этих строк были выявлены дворянские реестры 1514 г., переписка литовского гетмана Юрия Радзивилла времен Стародубской войны (1534–1537 гг.) и другие ценные документы первой половины XVI в.; они составили отдельный том, вышедший в серии «Памятники истории Восточной Европы»[112].

Другим многофункциональным по возможностям использования источником являются посольские книги сношений России с Литвой и Польшей, опубликованные в конце XIX века[113]. Помимо сведений о войнах, перемириях, переговорах между двумя державами, они содержат ценную информацию о внутриполитической ситуации в приграничных районах: в частности, перечисляются имена наместников порубежных литовских городов в конце XV в., постоянно говорится о взаимоотношениях «украинных» князей между собой и с государями Москвы и Литвы и т. д. Большая лакуна в посольских книгах за 1505–1517 гг. отчасти покрывается дипломатической перепиской (кстати, еще не введенной в научный оборот), сохранившейся в 7-й книге Метрики. Ценным дополнением к этим сведениям служат наказы русским послам в Крым, содержащиеся как в изданных посольских книгах (до начала 1520-х гг.[114]), так и в хранящихся в архиве (РГАДА. Ф. 123). Некоторую информацию по интересующей нас теме можно почерпнуть в статейных списках сношений России с Пруссией и Империей[115].

При выяснении положения князей в Великом княжестве Литовском нельзя обойтись без данных родословных книг; в работе использованы родословия нескольких редакций, наиболее ранние из которых, опубликованные М. Е. Бычковой, относятся к 20–30-м гг. XVI в.[116] Родословия позволяют воочию судить о процессе дробления и измельчания княжеских родов, кроме того, там содержатся некоторые уникальные факты: например, упоминание о конфликте жителей Брянска со своими князьями Можайскими. Ценные подробности имеются также в родословной памяти кн. Глинских[117].

Для изучения судеб смоленского боярства в Московском государстве XVI в., а также процесса испомещения на новоприсоединенных землях в работе привлечены писцовые книги середины XVI — начала XVII в., Дворовая тетрадь 1550-х гг., а также смоленская десятая 1574 г.[118] Возможности ретроспективного анализа этих источников при рассмотрении указанных проблем обоснованы в тексте исследования.

Нарративные источники — летописи и хроники — освещают ход русско-литовских войн рубежа XV–XVI вв. В великокняжеском своде 90-х гг. XV в., отразившемся в заключительных частях Московского свода по Уваровскому списку, Сокращенного свода, Симеоновской и Типографской летописей, а также Прилуцком и Уваровском видах «Летописца от 72-х язык» (опубликованных в 1963 г. под названием «Летописные своды 1497 и 1518 гг.»)[119], — эпизоды пограничной войны конца 80 — начала 90-х гг. изложены очень лаконично и без какого-либо идеологического обоснования действий московского государя. В летописании начала XVI в. заметно возрастает интерес к противоборству с Литвой: подробно излагаются военные события 1500–1502 гг., а в оправдание нарушения мира Иваном III пересказываются (видимо, на основе посольской книги) заявления московской стороны о притеснении православных в Литве.

Еще более сильную идеологическую нагрузку несут статьи, посвященные войнам с Литвой, в официальном летописании первой четверти XVI в. Это особенно заметно в подробном рассказе о взятии Смоленска в Иоасафовской летописи: здесь изображена умильная сцена ликования «освобожденных» московскими войсками смольнян, которые «с великого государя боляры и воеводы… начаша здравствовати и целоватися, радующеся, с великою любовию, аки братиа единовернии…», а их жены и дети «православному великому государю благодарственыа испущающие гласы, избавльшеся и свободившеся злыа латынскиа прелести…»[120]. Весь этот пассаж, пронизанный церковной риторикой, повторяется и в более поздних московских летописях — Воскресенской и Никоновской[121]. Однако в Своде 1518 г. и Вологодско-Пермской летописи тот же эпизод взятия Смоленска изложен более реалистически, ни о каком ликовании горожан по случаю избавления от «латынства» там не говорится[122].

Уместно напомнить, что к тому же времени, что и Иоасафовская летопись, относится появление известных публицистических памятников — Послания Спиридона-Саввы и 1-й редакции Сказания о князьях владимирских (1520-е гг.)[123], где проводится та же идея о превосходстве православия над католичеством, а московских государей — над литовскими князьями, впавшими в «латыньскую прелесть»[124]. Эти сочинения, как и составлявшиеся в России родословия литовских князей[125], показывают, что борьба с Литвой шла и на «идеологическом фронте». Интересно, что провинциальное летописание обнаруживает независимость от официальной московской версии тех же событий. Так, псковский летописец, хорошо осведомленный о ходе русско-литовских войн, проявляет сдержанно-критическое отношение к успехам московского оружия, отмечает тяготы военного времени, упорство и стойкость смольнян, выдержавших несколько осад, и т. п.[126] Остается загадкой, каким образом попали в устюжские летописи, в частности, в Архангелогородский летописец, сведения о войнах с Литвой конца XV в. и начала XVI в.: по предположению исследователей, составитель северной летописи мог получить их от пленных литовских воевод[127]. Здесь содержатся уникальные подробности о пограничной войне 1493 г., о действиях русских воевод в 1508 г., походах 1513–1514 гг. и взятии Смоленска; наконец, рассказ о раскрытии в этом городе пролитовского заговора изложен, в отличие от Иоасафовской и близких к ней летописей, в иной и, как будет показано в ходе исследования, более правдоподобной редакции[128].

Белорусско-литовские летописи[129] дают нам возможность взглянуть на изучаемые события как бы с другой стороны. Наиболее ранняя из них — так называемая Хроника Быховца, опубликованная (латиницей) Т. Нарбутом в 1846 г.; оригинал ее к настоящему времени утрачен. Датировка этого памятника остается предметом дискуссии, наиболее вероятная — 20-е (Р. Ясас) или 30-е гг. (М. А. Ючас) XVI в.[130] Самой ценной является заключительная часть Хроники, за 1492–1506 гг., где содержится, в частности, подробный рассказ о военных действиях на русско-литовском рубеже в 1500–1502 гг.[131] Более поздние белорусские летописи — Рачинского, Румянцевская, Евреиновская[132] — являются памятниками второй половины XVI–XVII в., в них есть некоторые интересные подробности русско-литовских войн (которые освещаются с литовских позиций, во враждебном к Москве духе), но они изобилуют ошибками; хронология ненадежна во всех белорусско-литовских летописях.

Антимосковская тенденция характерна и для польских хроник. Знаменитый труд Яна Длугоша обрывается на 1480 г. Среди его продолжателей прежде всего нужно назвать М. Меховского и Б. Ваповского. В Хронике Меховского, доведенной до 1506 г., есть упоминания о войне с московским государем[133]. Однако наибольший интерес для нашей темы представляет труд Бернарда Ваповского (изданный лишь посмертно)[134]. В отечественной историографии он мало используется, а между тем это первоклассный источник по истории Восточной Европы 1480–1535 гг., в частности — русско-литовских войн[135]. Этот сюжет занял также довольно заметное место в небольшом сочинении Й. Деция, посвященном первому десятилетию правления Сигизмунда Старого (1506–1516)[136]. Опубликованные в 1550-х гг. хроники М. Кромера (только до 1506 г.) и М. Бельского значительно беднее информацией по интересующей нас проблеме, к тому же в них (особенно у Кромера) встречаются малодостоверные и легендарные известия[137]. История Литвы и Руси подробно изложена в труде М. Стрыйковского (1582 г.), использовавшего сочинения названных выше предшественников (кроме Б. Ваповского) и другие источники, в том числе не дошедшие до нас[138]. Однако к оригинальным известиям Стрыйковского приходится относиться с большой осторожностью, поскольку в них встречаются явные ошибки (например, в рассказе о восстании Глинских).

Важным дополнением к сведениям нарративных источников служат разрядные книги[139], которые позволяют уточнить датировку и сообщают интересные подробности военных походов.

Наконец, при изучении политических событий рассматриваемого периода нельзя обойтись без серийных публикаций дипломатических документов — таких как «Кодекс посланий XV в.», «Акты Александра, короля польского», «Акта Томициана» и др.[140]

И нарративные источники, и дипломатические документы изображают лишь внешнюю сторону событий. Рассказывая о сдаче или упорной обороне осажденных городов, ни русские летописи, ни польские хроники не касаются мотивов поведения горожан в том или ином случае или ограничиваются поверхностными объяснениями. Для выявления внутренней логики событий необходимо обращение к охарактеризованным выше материалам (прежде всего актам Метрики), освещающим положение населения Литовской Руси в рассматриваемый период. В целом вся совокупность имеющихся в нашем распоряжении источников при комплексном их использовании составляет достаточную основу для плодотворного изучения избранной темы.

Часть первая

Князья и княжества Литовской Руси в период московско-литовского противостояния конца XV — первой трети XVI в.

Глава первая

«Украинные» князья и их уделы во второй половине XV в.

Заметную роль в событиях конца XV в., приведших к вхождению в состав Русского государства ряда земель соседней Литовской державы, сыграли князья, чьи уделы располагались вдоль русско-литовской границы. Естественно поэтому будет начать исследование с анализа статуса этих князей в Великом княжестве Литовском во второй половине XV столетия.

Еще Ф. И. Леонтович сделал важное наблюдение о положении «верховских» князей (их владения находились в верховьях Оки): эти князья были отчичами своих уделов, а не получали их по великокняжескому пожалованию; с литовскими великими князьями их связывали союзно-договорные отношения; они не принимали никакого участия в общих делах Литовского государства[141]. Сходную мысль высказал А. Е. Пресняков, писавший, что верховские князья «стояли вне государственных связей Литовско-Русского государства»[142]. Благодаря работам М. К. Любавского, Ф. И. Леонтовича, С. Кучиньского, Я. Натансона-Леского, а в последнее время — и Е. В. Русиной[143], мы теперь весьма отчетливо представляем себе местонахождение и состав владений верховских и северских князей накануне их перехода в московское подданство. Усилиями нескольких поколений исследователей к настоящему времени неплохо изучена генеалогия княжеских родов. Однако после выхода монографии С. Кучиньского (1936 г.)[144] разработка этих проблем надолго приостановилась. В отечественной историографии основное внимание было уделено судьбам так называемых «служилых князей» (этот термин использовал еще В. И. Сергеевич[145]) в составе Российского государства XVI в.[146], а их положение в предшествующий период в Великом княжестве Литовском оказалось вне поля зрения исследователей. Эта проблема затронута в вышедшей в 1993 г. монографии А. Ю. Дворниченко[147], но произведенный им беглый обзор княжеских владений в Западной Руси столь краток, что местами напоминает простое перечисление. Автор не привлекает ни данных генеалогии, ни всего комплекса сохранившегося актового материала, сообщая о большинстве упоминаемых им княжеских родов лишь общеизвестные факты.

Историографическую ситуацию мало изменили и работы А. В. Шекова о верховских и С. В. Ковылова — о новосильских князьях[148].

В существующей литературе не получили разрешения многие важные вопросы: испытывали ли «украинные» князья какие-либо притеснения на религиозной почве и не это ли обстоятельство подталкивало их к переходу в Москву? Как влияла на положение этих князей международная обстановка в Восточной Европе, политика Литвы, Москвы, Крыма? Наконец, какие градации существовали в статусе служилых князей и как они сказывались на их поведении в период русско-литовского конфликта? На этих спорных и недостаточно изученных вопросах мы и сосредоточим основное внимание.

Начать, видимо, нужно с экскурса в генеалогию. Среди «украинных» князей были как Гедиминовичи (Бельские, Трубецкие), так и Рюриковичи — потомки черниговских, смоленских и московских князей. Верховские князья все состояли между собой в родстве, восходя к общему предку — кн. Михаилу Всеволодовичу Черниговскому, убитому в 1246 г. в Орде (см. схему 1).

Схема родства верховских князей[149][150]

Старшей среди черниговских княжат стала в XV в. линия Новосильских — Одоевских — Воротынских. Кн. Роман Семенович Новосильский, родоначальник Белевских, Воротынских и Одоевских, участвовал в 1375 г. в походе великого князя московского Дмитрия Ивановича на Тверь[151]. В конце XIV — первой четверти XV в. Новосильские служили московским государям. После сожжения Новосили татарами в конце 1375 г.[152] кн. Роман, по словам родословия, «из Новосили в Одоев пришел жити от насилья от татарского»; там же названы сыновья Романа: Василий, Лев и Юрий (в более поздней редакции указан, вероятно ошибочно, еще сын Михаил)[153]. Ю. Вольф и С. Кучиньский установили, однако, что у Романа Новосильского и Одоевского были еще сыновья, не упомянутые в родословиях, а кн. Лев Романович, названный в них бездетным, на самом деле оставил потомство — в том числе Федора, которого родословия именуют сыном Юрия Романовича[154]. Документы первой половины XV в. никакого «Федора Юрьевича» среди верховских князей не знают, зато Федор Львович в 1440-х гг. хорошо известен — сохранилось несколько его докончаний с Казимиром[155]. Указанные наблюдения польских исследователей в отечественной историографии остались незамеченными, поэтому приведенная в книге А. А. Зимина генеалогическая схема родословия черниговских княжат в этой части ошибочна[156]. С учетом замечаний Вольфа и Кучиньского родословие Новосильских, Одоевских и Воротынских может быть представлено в следующем виде (схема 2).

Новосильские, Одоевские и Воротынские (XIV — начало XVI в.)[157]

До 1425 г. клан Новосильских князей (несмотря на разорение Новосили еще и в середине XV в. носивших этот титул) служил Москве, а после смерти Василия I они перешли на службу к Витовту[158]. Литовский период в истории этого княжеского рода продолжался почти полвека, до 70–80-х гг. XV в.

В историографии неоднократно отмечалось, что отношения верховских князей с великими князьями литовскими носили договорный характер[159]. Следует, однако, сделать важное уточнение: все подобные докончания, которые дошли до нас или о которых сохранились упоминания в источниках, относятся только к Новосильским князьям (включая Белевских, Одоевских, Воротынских). Самое раннее из известных — докончание с Витовтом — не сохранилось, но о нем есть упоминания в последующих договорах Новосильских князей с Казимиром[160]. Вероятно, упомянутое докончание относится к 1427 г., когда, как писал Витовт гроссмейстеру Ордена, принесли ему присягу «князья Новосильские с детьми, Одоевские и Воротынские с матерью-вдовой» (имелась в виду вдова кн. Льва Романовича Воротынского)[161]. А первое из дошедших до нас докончаний такого рода — договорная грамота кн. Федора Львовича Новосильского и Одоевского с великим князем Казимиром от 20 февраля 1442 г.[162] Этот документ сохранился в составе 5-й книги Литовской метрики, в особом комплексе из 15 договорных грамот, озаглавленном: «Здесь писаны старие докончанья Казимера короля коли еще был великим князем»[163]. Здесь среди договоров Казимира с Новгородом, Псковом, молдавскими воеводами, московским и тверским великими князьями помещены три грамоты Ф. Л. Новосильского (докончальная 1442 г. и две присяжные 1448 г.[164]), а также грамота 1459 г. — докончание Ивана Юрьевича, Федора и Василия Михайловичей Новосильских-Одоевских с королем[165]. Таким образом, отношения с этими князьями рассматривались как бы на межгосударственном уровне.

[104] Описание документов и бумаг Московского архива министерства юстиции. Кн. 21. М., 1915.

[105] Бережков Я. Г. Литовская метрика как исторический источник. Ч. 1. О первоначальном составе книг Литовской метрики по 1522 г. М.-Л., 1946.

[106] Хорошкевич А. Л. Жалованные грамоты Литовской метрики конца XV в. и их классификация // Источниковедческие проблемы истории народов Прибалтики. Рига, 1970. С. 47–74.

[107] ПГ Вып. I–VI. М., 1977–1989.

[108] Список опубликованных работ Э. Баниониса см. в опубликованной посмертно его книге: Banionis E. Lietuvos Didžiosios Kunigaikštystės pasiuntinybių tarnyba XV–XVI amžiais. Vilnius, 1998. P. 17–28.

[109] См.: Литовская метрика: Тезисы докладов межреспубликанской научной конференции. Вильнюс, 1988; Исследования по истории Литовской метрики. Сборник научных трудов. М., 1989 (здесь же подробная библиография); Lietuvos Metrika: 1991–1996 metų tyrinėjimai. Sudarė Z. Kiaupa ir A. Urbanavičius. Vilnius, 1998; Metriciana: Даследаванні і матэрыялы Метрыкі Вялікага Княства Літоўскага. Т. 1–3. Мінск, 2001–2004.

[110] ЛМ. Кн. 5–15, 17–25, 27–41, 223–231, 587, 589. За время, прошедшее с момента окончания работы над первым изданием данного исследования, были опубликованы метрические книги № 5, 8, 10, 11, 25, 28, 225 (см. выше сноски 96 и 97) и кн. № 587, см.: «Выписка из посольских книг» о сношениях Русского государства с Польско-Литовским за 1487–1572 гг. М.-Варшава, 1997 (=Памятники истории Восточной Европы. Т. II).

[111] См.: Бережков Н. Г. 9-я книга записей Литовской метрики // Исследования по истории Литовской метрики… С. 32–63.

[112] Радзивилловские акты из собрания Российской национальной библиотеки. Первая половина XVI в. / Сост. М. М. Кром. М.-Варшава, 2002 (=Памятники истории Восточной Европы. Т. VI).

[113] Сб. РИО. Т. 35. СПб., 1882; там же. Т. 59. СПб., 1887.

[114] Сб. РИО. Т. 41. СПб., 1884; там же. Т. 95. СПб., 1895.

[115] Там же. Т. 53. СПб., 1887; ПДС. T.I. СПб., 1851.

[116] БК. Ч. 1. М, 1787; ВМОИДР. Кн. X. М., 1851; РИИР. Вып. 2. М., 1977. О редакциях родословных книг см.: Бычкова М. Е. Родословные книги XVI–XVII вв. как исторический источник. М., 1975. С. 14–121.

[117] См.: Бычкова М. Е. Родословие Глинских из Румянцевского собрания // Записки Отдела рукописей (ГБЛ). Вып. 38. М., 1977. С. 104–125.

[118] Торопецкая книга 1540 г. // Археографический ежегодник за 1963 г. М., 1964; ПКМГ. Ч. 1. Отд. 1–2. СПб., 1872–1877; РГАДА. Ф.1209. Кн. 539, 582, 619, 10815, 10816; ТКДТ. М.-Л., 1950; Разборная десятая 1574 г. по Смоленску // ЛИРО. 1913. Вып. 1–2. С. 82–99.

[119] ПСРЛ. Т. 25, 27. М.-Л., 1949, 1962; там же. Т.18. СПб., 1913; там же. Т. 24. Пг., 1921; там же. Т.28. М.-Л., 1963. О своде 1490-х гг. см.: Лурье Я. С. Общерусские летописи XIV–XV вв. Л., 1976. С. 243–254. См. также его статьи в изд.: Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2. (Вторая половина XIV–XVI в.). Ч. 2. Л-Я. Л., 1989. С. 21–22, 56–57, 63–64, 34–35 и др.

[120] ИЛ. М., 1957. С. 163.

[121] ПСРЛ. Т. 8. СПб., 1859. С. 256; там же. Т. 13.1 пол. СПб., 1904. С. 20.

[122] Там же. Т. 28. С. 348–349; там же. Т. 26. М.-Л., 1959. С. 304.

[123] Словарь книжников… Вып. 2. Ч. 2. С. 370–371, 408–411 (статьи Р. П. Дмитриевой).

[124] Дмитриева Р. П. Сказание о князьях владимирских. М.-Л., 1955. С. 169–170, 177–178, 181.

[125] Флоря Б. Н. Родословие литовских князей в русской политической мысли XVI в. // Восточная Европа в древности и Средневековье. М., 1978. С. 320–328.

[126] ПЛ. Вып. 1. М.-Л., 1941. С. 97–100; там же. Вып. 2. М., 1955. С. 226, 259.

[127] Сербина К. Н. Устюжское летописание XVI–XVIII вв. Л., 1985. С. 54–56.

[128] ПСРЛ. Т. 37. Л., 1982. С. 98, 100–102.

[129] См.: Улащик Н. Н. Введение в изучение белорусско-литовского летописания. М., 1985 (здесь же обзор литературы).

[130] Ючас М. А. Хроника Быховца // Летописи и хроники. 1973 г. М., 1974. С. 220–232 (здесь же разбор имеющихся точек зрения).

[131] ПСРЛ. Т. 32. М., 1975. С. 164–173.

[132] Там же. Т. 35. М., 1980.

[133] Miechowski M. Cracoviae, 1521.

[134] Wapowski B. Kraków, 1874.

[135] См. о его хронике: Lukas S. Rozbiór podługoszowej części Kroniki Bernarda Wapowskiego. Kraków, 1880; Bieńkowska B. Kronika Emeryka Węgra (1516–1531) jako źródło Wapowskiego. Wrocław, 1969; Михайловская Л. Л. Белоруссия и Литва конца XIV — первой трети XVI в. (по материалам хроники Бернарда Ваповского). Автореф. канд дис. Минск, 1981; Кром М. М. Сведения по истории России конца XV — первой трети XVI в. в Хронике Бернарда Ваповского // Россия в IX–XX веках. Проблемы истории, историографии и источниковедения. Сб. статей и тезисов докладов вторых чтений, посвященных памяти А. А. Зимина. Москва, 26–28 января 1995 г. М., 1999. С. 229–232.

[136] Decius. Cracoviae, 1521.

[137] Bielski 1554; Kromer. Sanok, 1857. Ср.: Рогов А. И. Известия по истории России в «Хронике всего света» Мартина Бельского // Новое о прошлом нашей страны. М., 1967. С. 123–133.

[138] См.: Рогов А. И. Русско-польские культурные связи в эпоху Возрождения (Стрыйковский и его Хроника). М., 1966.

[139] РК 1598. М., 1966; РК 1605. Т. 1. Ч. I–III. М., 1977–1978.

[140] Codex epistolaris Vitoldi, magni ducis Lithuaniae, 1376–1430. Col. A. Prochaska. Cracoviae, 1882; Codex epistolaris saeculi decimi quinti. T. III. Col. A. Lewicki. Kraków, 1894; AT. T. I–XVII. Posnaniae, etc. 1852–1966; Т. XVIII. Kórnik, 1999; LUB. 2 Abt. Bd.2. Riga — Moskau, 1905; AA. Kraków, 1927; Materiały do dziejów diplomacji polskiej z lat 1486–1516 (Kodeks zagrzebski). Wrocław — Warszawa — Kraków, 1966.

[141] Леонтович Ф. И. Очерки истории литовско-русского права. Образование территории Литовского государства. СПб., 1894. С. 178, 180–181.

[142] Пресняков А. Е. Лекции по русской истории. Т. II. Вып. 1. Западная Русь и Литовско-Русское государство. М., 1939. С. 151.

[143] Русина О. В. Формування і зміст топониму «Сіверська земля» // УІЖ. 1990. № 6. С. 80–87; она же. Северская земля: генезис и историческая эволюция в XIV — начале XVI в. Автореф. канд. дис. Киев, 1991; ее же. Сіверська земля у склади Великого князівства Литовського. Київ, 1998.

[144] Kuczyński S. Ziemie czernihowsko-siewierskie pod rządami Litwy. Warszawa, 1936.

[145] Сергеевич В. И. Древности русского права. Т.2. Изд. 3. СПб., 1908. С. 335–352.

[146] Веселовский С. Б. Последние уделы в Северо-Восточной Руси // ИЗ. 1947. Т. 22. С. 113–121; Тихомиров М. Н. Россия в XVI столетии. М., 1962. С. 46–52; Назаров В. Д. Тайна челобитной Ивана Воротынского // ВИ. 1969. № 1. С. 210–218; Зимин А. А. Служилые князья в Русском государстве конца XV — первой трети XVI в. // Дворянство и крепостной строй России XVI–XVIII вв. М., 1975. С. 28–56; он же. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV — первой трети XVI в. М., 1988. Гл. 4; Бычкова М. Е. Состав класса феодалов России в XVI в. М., 1986. Гл. 2. С. 29–77; Антонов А. В. К истории удела князей Одоевских // Русский дипломатарий. Вып. 7. М., 2001. С. 258–285.

[147] Дворниченко А. Ю. Русские земли Великого княжества Литовского (до начала XVI в.). СПб., 1993. С. 76–120.

[148] Шеков А. В. Верховские княжества (Краткий очерк политической истории. XIII — середина XVI в.). Тула, 1993; Ковылов С. В. Новосильское княжество и новосильские князья в XIV–XV вв.: Автореф. дис. …канд. ист. наук. Орел, 1997.

[149] Источники: ВМОИДР. Кн. X. С. 68–71; РИИР. 2. С. 111–114. В родословиях два поколения князей явно пропущены; в квадратных скобках — конъектура Р. В. Зотова на основе Любецкого синодика (Зотов Р. В. О черниговских князьях по Любецкому синодику… СПб., 1892. С. 105–111, 241–244).

[150] На иллюстрации сноска 10. В другом варианте реконструкции (Н. Квашнина-Самарина) — Александр; см.: Wolff J. Kniaziowie litewsko-ruscy od końca czternastego wieku. Warszawa, 1895. S. 34; Kuczyński S. Ziemie…, tabl. № 1.

[151] ПСРЛ. Т. 23. СПб., 1910. С. 119.

[152] Kuczyński S. Ziemie… S. 126.

[153] РИИР. 2. С 112. Ср.: ВМОИДР. Кн. X. С. 70.

[154] Wolff J. Kniaziowie… S. 278–280, 585–586; Kuczyński S. Ziemie… S. 133–136.

[155] АЗР. Т. I. СПб., 1846. № 41, 48, 49. С 55–56, 61–62.

[156] Зимин А. А. Формирование… С. 130 (схема 11).

[157] БК. Т. 1.С. 181–183; ВМОИДР. Кн. X. С. 70; РИИР. 2. С. 112–113; Wolff J. Kniaziowie… S. 2–3, 278–280, 585–586; Kuczyński S. Ziemie… S. 133–136 i przyp. 213.

[158] Codex epistolaris Vitoldi, magni ducis Lirhuaniae, 1376–1430. Cracoviae, 1882. № 1298. S. 779; Kuczyński S. Ziemie… S. 128–129.

[159] См. указанные выше работы Ф. И. Леонтовича, М. Н. Тихомирова, А. Ю. Дворниченко и др.

[160] АЗР. Т. 1. № 41, 63, 80. С. 55, 77–78, 100.

[161] Codex epistolaris Vitoldi… № 1298. S. 779.

[162] Обычно публикаторы датируют этот документ 1442 г., см.: АЗР. Т. 1. № 41. С. 55–56; ДДГ. № 39. С. 117–118. Однако Э. Банионис, издавая тот же текст в составе 5-й книги Метрики, попытался передатировать его 1447 г. (см.: LM. Kn. 5 (1427–1506) / Parengė E. Banionis. Vilnius, 1993. № 130. P. 247–248 и комментарий на с. 332). Литовский исследователь предположил, что переписчик Метрики конца XVI в. допустил ошибку в номере индикта и написал цифру 5 («е») вместо 10 («I»), зато дату от Рождества Христова указал правильно: 1447 г. Но это предположение мало убедительно: во-первых, основным способом датировки в XV в. было именно указание номера индикта, в то время как годы указывались далеко не всегда и нередко — неправильно (сам же Э. Банионис указывает на ошибки при обозначении года от Сотворения мира в ряде договоров XV в., см.: LM. Kn. 5. P. 250, 258 — комментарии к док. № 134, 140). Поэтому гораздо легче предположить ошибку переписчика не в номере индикта, а в дате от Рождества Христова, тем более что в Метрике данный документ помещен сразу после текста докончания великого князя Казимира со Псковом, имеющего дату 30 декабря 1440 г., индикта 4 (ibid. № 129. Р. 246). Во-вторых, если принять датировку Э. Баниониса, то тогда трудно объяснить, почему кн. Федор Львович выжидал до февраля 1447 г., прежде чем «бить челом в службу» Казимиру, занявшему великокняжеский престол в июне 1440 г., и почему в интересующем нас документе он титулуется князем Новосильским и Одоевским, а всего менее года спустя, 5 февраля 1448 г., — только князем Воротынским (ibid. № 131, 132. Р. 248). Таким образом, нет серьезных оснований пересматривать традиционную датировку договора кн. Федора Львовича с Казимиром — 1442 г.

[163] LM. Kn. 5. P. 244.

[164] АЗР. Т. 1. № 41, 48, 49. С. 55–56, 61–62; LM. Kn. 5. № 130–132. Р. 247–249.

[165] Докончание 1459 г. издавалось неоднократно: АЗР. Т. 1. № 63. С. 77–78; ДДГ. № 60. С. 192–193; LM. Kn. 5. № 137. Р. 254–255.