Пограничные земли в системе русско-литовских отношений конца XV — первой трети XVI в.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Расширение источниковой базы, совершенствование методики исследования, наблюдаемые в литуанистике рубежа XIX–XX вв., коснулись и такой традиционной темы, как русско-литовские отношения. Работа Е. И. Кашпровского, посвященная перипетиям борьбы за Смоленск в начале XVI в. и основанная на всей совокупности сохранившихся источников, включая материалы Метрики, долго оставалась наиболее обстоятельным исследованием «смоленской эпопеи»[37].

В начале XX в. внимание исследователей вновь привлекло правовое положение православных в Великом княжестве, но теперь эта проблема анализировалась на значительно более высоком уровне. Подробнее результаты этой дискуссии, в которой приняли участие и русские, и польские ученые[38], мы рассмотрим в первой главе данной работы. Польские историки конца XIX — начала XX в. внесли заметный вклад в изучение и других сторон жизни Великого княжества Литовского, в частности, генеалогии. Здесь нужно прежде всего назвать капитальный труд Юзефа Вольфа о литовско-русских князьях[39]: по богатству собранного в нем материала (прежде всего из книг Метрики) он до сих пор не имеет себе равных. Проблемы внутренней и внешней политики Литовского государства в конце XV — первой половине XVI в. стали предметом изучения в монографиях Ф. Папэ, Л. Финкля, Л. Коланковского, О. Халецкого[40]. Всесторонний анализ положения Великого княжества в указанный период (включая отношения его с Русским государством), большой фактический материал, почерпнутый в архивах Польши и других стран, — все это придало высокую научную ценность названным работам, а очерк русско-литовской войны 1534–1537 гг. в книге Л. Коланковского до недавнего времени оставался единственным обстоятельным исследованием этих событий. Ход военных действий между Литвой и Россией с 1490-х по 1530-е гг. проанализировал Т. Корзон[41].

Достижения отечественной и зарубежной литуанистики конца XIX — начала XX в. были обобщены в курсе лекций А. Е. Преснякова по истории Западной Руси (опубликованном лишь тридцать лет спустя, в 1939 г.), содержавшем множество оригинальных и ценных наблюдений, и в «Очерке истории Литовско-Русского государства» М. К. Любавского[42]. В дальнейшем, в 20-е гг. нынешнего столетия, объем литуанистических исследований в нашей стране заметно сократился, а в 30–40-х гг. они практически прекратились. Между тем в Польше продолжали выходить статьи и книги по истории Великого княжества Литовского. Вероятно, под влиянием советско-польской войны 1920 г. прошлое отношений с Россией вызывало особый интерес. В 1922 г. вышла работа Я. Натансона-Леского о восточной границе Литовского государства в XIV–XVI вв.[43] В монографии тщательно прослеживалось изменение русско-литовской границы на фоне политических взаимоотношений двух держав, определялись территориальные потери Литвы в результате войн рубежа XV–XVI вв. Интересно, однако, что позиция местного населения, проживавшего в зоне боевых действий, не стала предметом изучения польского ученого: под его пером оно выглядело как безгласная и пассивная жертва московской агрессии. Это же относится и к работам коллег Я. Натансона-Леского — З. Скопиньской, Ф. Конечного, В. Бяловейской, исследовавших отдельные аспекты русско-литовских отношений второй половины XV в.[44]

Другим важным направлением исследований польских историков 20–30-х гг. стало изучение положения православной церкви и православных в Великом княжестве Литовском. Этой теме посвящены работы Я. Фиялека, К. Ходыницкого, А. Лапиньского[45]. Эпоха правления Ягеллонов, по мнению К. Ходыницкого, была вполне благоприятна для православия, а XVI столетие — в особенности; приверженцы «греческой» веры — настаивает А. Лапиньский — пользовались всей полнотой гражданских прав и свобод; оба исследователя видят доказательство такого положения восточной церкви в Великом княжестве в фактах бегства многих православных из России в Литву в XVI в.

В 30–40-х гг. в Польше вышел также ряд работ обобщающего характера: вопросы внутренней и внешней политики Литовского государства XV–XVI вв. на большом фактическом материале рассматривались в новых монографиях Л. Коланковского и Ф. Папэ, в книге З. Войчеховского; внутреннее состояние литовского общества анализировал В. Каменецкий[46]. Однако во всех названных работах восточным землям Великого княжества внимания практически не уделялось. На этом фоне особо выделяется капитальное исследование С. Кучиньского, посвященное судьбам чернигово-северских земель XIV — начала XVI вв.[47] Автор уточняет генеалогию местных княжеских родов, выясняет состав их владений; история «верховских» и северских уделов изучается в книге на фоне литовско-татарских и литовско-московских отношений; детально описывается присоединение этих уделов к Русскому государству на рубеже XV–XVI в. Все эти ценные наблюдения польского исследователя учтены в предлагаемой работе. Вместе с тем определенным недостатком книги С. Кучиньского является отсутствие обобщений; кроме того, автор не выявил различий в статусе отдельных черниговских и северских князей, невыясненными остались мотивы и этапы их перехода на московскую службу, в то время как религиозные причины — преследование православных в Литве — Кучиньский вслед за другими польскими учеными считает лишь официальным предлогом, умело использованным Иваном III в чисто политических целях[48].

В послевоенной зарубежной историографии наиболее интересными исследованиями, посвященными судьбам земель Литовской Руси в интересующий нас период, стали монографии Хорста Яблоновского и Освальда Бакуса, вышедшие почти одновременно в середине 50-х гг.[49] По своему замыслу и затронутым проблемам эти работы ближе всего подходят к нашему исследованию. В книге X. Яблоновского впервые в историографии проблема политической ориентации русского населения Великого княжества Литовского является предметом специального изучения. Рассмотрев вопрос о положении православной церкви в Литовском государстве XV в., автор приходит к выводу, что она в тот период не подвергалась преследованиям, политике великих князей литовских была присуща веротерпимость[50], поэтому X. Яблоновский присоединяется к мнению польских исследователей о том, что религиозные мотивы не могли побудить верховских и иных пограничных князей к переходу на московскую службу[51]; решающим фактором, вызвавшим эти княжеские «отъезды», он считает резкое возрастание в конце XV в. военного давления Москвы на восточные рубежи Великого княжества[52]. Что касается промосковских симпатий, X. Яблоновский, полемизируя с К. В. Базилевичем, полностью отрицает какое-либо движение в пользу Москвы среди русского населения Литовского государства в описываемое время[53]. Убедительность этих выводов западногерманского исследователя ослабляется, однако, тем, что проведенный им анализ положения славянских земель Великого княжества Литовского явно недостаточен: в частности, совершенно обойдены молчанием города Литовской Руси, а князья представлены как какая-то однородная масса.

Последнее замечание с еще большим основанием может быть отнесено к монографии О. Бакуса, посвященной именно выяснению мотивов княжеских «отъездов» в Москву. Едва ли предложенное американским историком решение проблемы можно считать удачным: априорно предложив свыше десятка возможных мотивов, наиболее серьезными он счел пограничные стычки, негодование по поводу фаворитизма в отношении менее знатных лиц и усиления власти литовской администрации в восточных районах Великого княжества[54]. Не вытекающие ни из анализа статуса княжеской знати в Литве, ни из показаний источников, эти выводы являются совершенно произвольными. Главный недостаток работы О. Бакуса, как и X. Яблоновского, на наш взгляд, в абстрактном, недифференцированном подходе к изучению местного населения, в данном случае — князей: выяснение мотивов их «отъезда» теряет смысл, если не видеть разницы между удельным князем (например, Воротынским) и измельчавшими княжатами вроде Мосальских.

В послевоенной советской историографии с возрождением (после долгого периода господства социологических схем) конкретно-исторических исследований возобновилось и изучение русско-литовских отношений XV–XVI вв., а также судеб славянских земель, входивших в состав Литовской державы. Однако само Великое княжество Литовское в целом было как бы предано забвению: каждая из республик — Литва, Белоруссия, Украина — интересовалась только прошлым своей части этого былого государственного образования. В результате отдельно изучались собственно литовские города, отдельно — украинские и белорусские[55]. Региональный подход дал и свои положительные плоды: был введен в оборот большой фактический материал, появились монографические исследования, посвященные конкретным городам[56] и землям[57]. Меньше «повезло» российским городам: до сих пор нет ни одного специального исследования, посвященного истории Смоленска, Брянска, Торопца, Дорогобужа, Вязьмы или заоцких городков в литовский период. Советские историки интересовались их судьбой лишь с момента их вхождения в состав Русского государства[58]. Недавние работы А. Ю. Дворниченко[59] не восполняют указанный пробел, так как они посвящены изучению эволюции городского строя на славянских землях Великого княжества Литовского в целом, не содержат нового фактического материала и к тому же обнаруживают сильную зависимость от историографии прошлого века: так, в выводе А. Ю. Дворниченко о том, что введение магдебургского права в городах Литовской Руси было подготовлено разрушением единства города и земли, происходившим под влиянием развития феодализма[60], — можно увидеть несколько модифицированную концепцию В. Б. Антоновича. Эта зависимость от предшествующей историографии еще заметнее в изданной в 1993 г. монографии того же автора о русских землях Великого княжества Литовского[61]: целые разделы книги основаны на обобщении существующей литературы, а данные источников привлекаются лишь для иллюстрации выдвигаемых положений. Автору как будто неизвестно о наличии неопубликованных книг Метрики за конец XV — начало XVI в., но и опубликованный материал используется выборочно, в виде «примеров», количество которых, как неоднократно заверяет исследователь, «можно было бы увеличить»[62]. При таком подходе к источникам неизбежен схематизм: перед читателем проходит эволюция некоего «среднего» города, столь же общи и схематичны социальные портреты князей, бояр, мещан и иных групп населения.

Хотя региональный подход, изучение отдельных славянских земель Литовской державы, позволил получить важные результаты, однако отсутствие исследований в масштабе всего Великого княжества затрудняет обобщение накопленных наблюдений, — на что справедливо обращают внимание польские ученые (в частности, Ю. Бардах[63]), продолжающие подобные обобщающие исследования, — например, городского строя в пределах всего Литовско-Русского государства[64].

С начала 50-х гг. в отечественной историографии возобновилось также изучение русско-литовских отношений и истории вхождения восточнославянских земель в состав Русского государства на рубеже XV–XVI вв. Надолго утвердившаяся в советской исторической науке концепция этих событий сложилась под влиянием нескольких идеологических схем: с одной стороны, идущая еще от московской книжности XVI в. и усиленная официозно-славянофильской литературой XIX в. идея о противостоянии «истинно-православной» Руси католическому Западу, а с другой — марксистский тезис о решающей роли народных масс в истории и требование классового подхода. В итоге получилась версия о том, что масса русского населения Литовского государства, страдавшая (уже в XV в.) от католического гнета, стремилась перейти под власть Московского государства и на рубеже XV–XVI вв. благодаря успешной политике русского правительства воссоединилась наконец с единоверными братьями.

Подобный взгляд применительно к Смоленску высказал еще в 1940 г. В. П. Мальцев: «народные массы Смоленской земли, бывшие в XV в. под властью Польско-Литовского (? — М. К.) государства и испытавшие тяжелый национальный гнет, стремились к национальному освобождению и к соединению с Москвой». Именно поддержка народных масс обеспечила победу Москвы в борьбе за Смоленск — подчеркивал историк[65]. Далее он уточнял, что «союзниками Москвы» в этой борьбе были только городские низы — мещане и черные люди, в то время как верхушка — бояре и паны — были сторонниками Литвы[66]. Та же версия, но уже в отношении всех славянских земель Литовского государства, представлена в монографии К. В. Базилевича о внешней политике России второй половины XV в., опубликованной в 1952 г. Уже в 80-х гг. XV в. историк усмотрел «сильное движение православного населения в сторону присоединения к Москве»[67]; а вот антимосковские настроения, по его мнению, были свойственны лишь «крайне узким кругам местной феодальной знати»[68]. И в 1500 г., считает К. В. Базилевич, имело место «большое национальное движение, охватившее русское население»; помощью населения объясняются легкие успехи русских войск в указанном году[69]. Однако для подобных ответственных выводов требуется специальное исследование положения русских земель в Великом княжестве Литовском, которого ни В. П. Мальцев, ни К. В. Базилевич не провели. Отсутствуют у них и ссылки на источники, подтверждающие версию о массовой поддержке населением действий московских войск. При этом нужно отметить, что наличие в книге К. В. Базилевича ряда недостаточно обоснованных положений не лишает ее в целом высокой научной ценности: благодаря тщательному анализу источников, обширному фактическому материалу, важным конкретным наблюдениям она до сих пор остается наиболее обстоятельным исследованием внешней политики России при Иване III (включая русско-литовские отношения), несмотря на появление впоследствии новых работ по этой теме[70].

Тезис о стремлении славянского населения Великого княжества к воссоединению с Русским государством, активной помощи его московским войскам повторялся во всех обобщающих трудах по истории России, Белоруссии, Украины и Литвы, изданных в 50–70-х гг. XX в.[71] В наиболее развернутом виде эта концепция была изложена в диссертации и статьях А. Б. Кузнецова. В восстании Глинских 1508 г. исследователь увидел проявление «национально-освободительной борьбы» в Литовском государстве, а жителям Смоленска приписал, вслед за В. П. Мальцевым, стремление к воссоединению с Россией[72]. Аргументация А. Б. Кузнецова подробно разбирается нами в тексте исследования.

Идеологическая догма о вековой нерушимой дружбе братских славянских народов заставляла историков находить ее проявления даже там, где для этого не было никаких оснований. Так, украинский исследователь Д. И. Мышко утверждал, без ссылки на источники, будто в 1490-х гг. на Чернигово-Северщине «население всюду с радостью ожидало русские войска, чтобы быстрее избавиться от литовского господства»[73]. Зато случаи участия славянских народов в войнах с Россией всячески замалчивались. Например, в «Историко-экономическом очерке» г. Витебска сказано, что в результате опустошительных войн в XVI в. этот пограничный город особенно пострадал: с 1502-го по 1536 г. предместья Витебска выжигались каждые семь лет[74], — однако стыдливо умалчивается о том, чьи же войска столько раз разоряли окрестности города; непонятно также, на чьей стороне во время этих тяжких испытаний оставались горожане. Зато чуть ниже, сообщив о таких же опустошениях в годы Ливонской войны, авторы резюмируют: все это не сломило волю витеблян, «которые все чаще и чаще смотрели на Московскую Русь как на единственного избавителя»[75]. Справедливость последнего утверждения можно оценить, если учесть, что и в первой трети XVI в., и в 1560-х гг. Витебск осаждали именно московские войска!

Исследования С. М. Каштанова, А. А. Зимина, М. Е. Бычковой, а также цикл статей польского историка С. Хербста, в течение многих лет плодотворно занимавшегося этой темой, добавили ряд фактических подробностей к истории русско-литовских войн первой трети XVI в.[76], но общая концепция этих событий оставалась в отечественной историографии практически без изменений до начала 80-х гг. В изданной в 1982 г. коллективной монографии Б. Н. Флоря внес в привычную схему определенные коррективы: отметив факт участия многих украинских и белорусских феодалов в подавлении восстания Глинских, он высказал мнение, что князья, в которых население привыкло видеть руководителей в борьбе с натиском литовских панов, ради своих сословных привилегий заняли антинациональную позицию и поэтому в XVI в. объединительная политика Русского государства не получила «сильной поддержки со стороны населения Украины и Белоруссии»[77]. Так был сделан шаг к освобождению от догм и выработке более реалистической концепции.

Радикальный пересмотр устоявшихся научных представлений наметился, однако, лишь в самом конце советской эпохи. В 1991 г. появился популярный очерк истории Великого княжества Литовского, написанный С. В. Думиным, — по существу первый в советской историографии. Автор оспорил многие стереотипы, сложившиеся в изучении этого государства: например, об «экспансии» католицизма в восточнославянских землях в XIV–XV вв.; по мнению С. В. Думина, политика веротерпимости была единственно возможной в Великом княжестве Литовском, и хотя господствующей религией было католичество, это не ущемляло прав православного населения[78]. Был поставлен под сомнение и столь часто повторявшийся в нашей литературе тезис о тяготении славянского населения к Москве; во всяком случае, в начале XVI в. это было не так: жители считали своею Русь в пределах Литовской державы, а московского великого князя — врагом[79]. Взамен традиционного представления о раздираемом противоречиями, клонящемся к упадку государстве С. В. Думин предложил иной образ Великого княжества Литовского — «многонационального государства, в течение длительного периода довольно успешно решавшего свои многочисленные проблемы»[80].

Показателем значительных перемен во взглядах отечественных ученых стали конференции, прошедшие в 1991–1992 гг. в Москве и Гродно и посвященные взаимоотношениям различных конфессий в средневековой Восточной Европе[81]. Ряд участников этих дискуссий высказали мнение о том, что в жизни Великого княжества Литовского — по крайней мере до конца XVI в. — преобладала веротерпимость; подобный взгляд уже давно отстаивали польские исследователи[82].

Казалось бы, с крушением старых идеологических догм можно было ожидать появления новых монографических исследований по истории Великого княжества Литовского, подобных классическим трудам М. К. Любавского и М. В. Довнар-Запольского, однако этого не произошло. В историографии большинства стран на постсоветском пространстве возобладала национальная парадигма: явления и процессы, наблюдавшиеся в Великом княжестве, изучаются историками в рамках ныне существующих государственных границ; территория Литовской державы как бы дробится исследователями на «зоны» литовских, украинских, белорусских, российских научных интересов. Но насколько оправдан подобный национальный подход к такому донациональному политическому образованию, каким было Великое княжество Литовское?

Так, в капитальной монографии H. Н. Яковенко приведен обширный фактический материал и сделаны интересные наблюдения о князьях, панах и земянах Волыни, Киевского и Брацлавского воеводств в конце XIV — первой половине XVII в.[83] Выводы автора о социальной неоднородности украинской шляхты той эпохи вполне убедительны, но насколько правомерно называть ее «украинской» и рассматривать изолированно от православной шляхты других земель Великого княжества? Региональные различия, конечно, важны, но приоритетным остается все-таки изучение шляхетского сословия в масштабе всего Литовского государства. Как будет показано ниже, переселение шляхтичей из одного повета в другой было обычным явлением, особенно если их родные земли попадали под власть соседнего Московского государства.

Ограниченность регионального подхода, обусловленного национальными или местными («краеведческими») интересами историков, проявилась и при изучении удельных княжеств, находившихся на восточных окраинах Литовской державы. Так, судьбы княжеств Верхней Оки (так называемых «верховских») стали предметом рассмотрения российских историков А. В. Шекова и С. В. Ковылова[84], в то время как украинская исследовательница Е. В. Русина сосредоточила свое внимание на городах и княжеских уделах Северской земли[85]. Научная ценность названных работ далеко не одинакова: книга А. В. Шекова представляет собой лишь краткий очерк истории «верховских» княжеств (относительно подробно охарактеризован лишь Волконский удел); диссертация С. В. Ковылова, судя по автореферату, вообще не содержит каких-либо новых фактов или выводов; а книга Е. В. Русиной, напротив, отличается богатством конкретных наблюдений и тонким анализом разнообразных источников. И тем не менее во всех трех случаях можно говорить об ограничениях, накладываемых на исследователей избранным ими локальным подходом. Для того чтобы объяснить судьбы «верховских» или северских князей, необходимо учесть и проанализировать факторы, для изучения которых региональный масштаб не подходит: политику литовских и московских великих князей, положение православных в Великом княжестве, процесс формирования сословий и многое другое.

На фоне преобладания региональных исследований заметным явлением стал монументальный обобщающий труд Э. Гудавичюса по истории Литвы с древнейших времен до 1569 г.[86] Эта работа представляет собой синтез научных наблюдений, полученных историками разных стран за многие годы изучения Великого княжества Литовского. Для нашей темы особенно интересны страницы, посвященные федеративному устройству Литовской державы, формированию сословного общества и военным конфликтам с Московским государством на рубеже XV–XVI вв.[87] Однако отсутствие в книге научного аппарата (ссылок на источники и исследовательскую литературу) зачастую не позволяет судить о том, насколько точны приводимые автором факты и насколько обоснованны делаемые им выводы и обобщения. Кроме того, книга Э. Гудавичюса посвящена преимущественно истории литовской государственности и культуры; судьбы славянских земель Великого княжества показаны в ней лишь эскизно — с точки зрения их отношений с центром Литовской державы.

В проведенном историографическом обзоре не ставилась задача исчерпать всю литературу, посвященную судьбам славянских земель Великого княжества Литовского и русско-литовским отношениям XV–XVI вв. Анализ работ по отдельным частным вопросам избранной темы дается непосредственно в тексте исследования. Здесь же мы стремились показать основные направления и этапы в изучении данной проблематики. К настоящему времени накоплен большой фактический материал по дипломатической и военной истории русско-литовских отношений. Подробно исследована история православной церкви и правовой статус православных в Великом княжестве. Вместе с тем положение отдельных русских земель в составе Литовской державы на рубеже XV–XVI вв. изучено пока недостаточно. Не выяснена и позиция разных слоев местного населения в период русско-литовских войн: как было показано выше, исследователи или вообще не замечают этой проблемы, или априорно приписывают жителям Литовской Руси симпатии или антипатии к Москве. А это, в свою очередь, затрудняет объяснение хода и конкретных результатов русско-литовских войн. Чем, например, были обусловлены легкие успехи московских войск до 1503 г. и почему они прекратились в первой трети XVI в.? Почему после взятия в 1514 г. Смоленска процесс присоединения новых западных земель к России вообще прекратился? На все подобные вопросы имеющаяся научная литература не дает ответов. Анализ историографической ситуации помогает наметить пути изучения избранной нами темы.

Суть проблемы, с нашей точки зрения, заключается в том, на чьей стороне во время русско-литовских войн находилось местное население. Решение этого вопроса требует дифференцированного подхода, поскольку население Литовской Руси не представляло собой однородной массы, и можно предположить, что интересы разных социальных слоев были различны. Кроме того, нужно учесть особенности политической системы Литовской державы, объединявшей в описываемое время и удельные княжества, и отдельные земли, центрами которых были крупные города — Смоленск, Полоцк, Витебск и др. Соответственно, князья и города могли выступать как две политические силы в Литовской Руси. Это отражено в структуре данной работы: исследование состоит из двух частей, первая из которых посвящена князьям, а вторая — городам и различным слоям городского населения.

Выяснение позиции той или иной социальной группы складывается из двух операций: во-первых, анализа положения, занимаемого ею в Великом княжестве Литовском (объем прав и привилегий, степень самостоятельности, отношение к великокняжеской власти, земельные владения и т. д.); а во-вторых, изучения поведения данной группы или слоя в конкретных событиях русско-литовских войн. Этот подход последовательно применяется на протяжении всего исследования. Таким образом соединяются два пласта, две стороны жизни, которые обычно в работах историков оказываются разъединенными: с одной стороны, экономические и социально-политические процессы, а с другой — событийный ряд: сражения, осады, переговоры и т. д. Наблюдения и выводы, полученные на каждом из этих этапов исследования, осуществлявшегося на разных видах источников, взаимно дополняют и корректируют друг друга, что позволяет надеяться на получение в итоге максимально объективной картины.

Территориальные рамки исследования включают в себя не только собственно русские земли — Смоленск, Брянск, Торопец и т. д., но и ряд областей будущей Белоруссии (Полоцк, Витебск и др.) и Украины (Черниговщина, Северщина), — т. е. те районы, которые стали на рубеже XV–XVI вв. зоной боевых действий в русско-литовских войнах. Правомерность такого подхода объясняется, во-первых, общностью судеб указанных территорий в рассматриваемое время, а во-вторых, незавершенностью этнических процессов в тот период.

Этапы формирования белорусской и украинской народностей давно служат предметом научных дискуссий. Так, В. И. Пичета отнес завершение процесса образования белорусской народности к XVI в.[88]; М. Я. Гринблат датирировал этот процесс XIV–XVI вв. и считал, что во времена Ф. Скорины, т. е. в первой трети XVI в., «белорусская народность уже достигла своей полной зрелости»[89]. Украинская народность, по мнению К. Г. Гуслистого, «выступает как отдельная этническая общность» с XIV–XV вв.[90] Однако современные исследователи выдвигают более позднюю датировку завершающей стадии формирования обоих славянских народов. Так, этнограф М. Ф. Пилипенко обоснованно считает, что Белоруссия как этническая территория возникла к концу XVI — началу XVII в. и тогда же появился белорусский этнос[91]. Консолидацию украинской народности авторы изданной в 1990 г. в Киеве коллективной монографии по этой проблеме датируют XVI — первой половиной XVII в.; само название «Украина» для обозначения этнической территории начинает употребляться с конца XVI в.[92] Белорусский исследователь Г. Я. Голенченко справедливо подчеркивает, что в массовых источниках XV–XVI вв. термин «белорусы» практически не встречается; в этот период общим для белорусского и украинского этносов оставался термин «Русь», «русины»[93].

Здесь нельзя не упомянуть об очень спорной концепции Э. Гудавичюса, считающего русинов особым народом, или этносом, сформировавшимся в Великом княжестве Литовском к началу XVI в. и противопоставлявшим себя «московитам», жившим в соседнем Русском государстве[94]. Думается, для подобного вывода нет достаточных оснований. Во-первых, нельзя забывать о диалектных и социокультурных особенностях, разделявших славянское население Великого княжества на отдельные этнокультурные группы[95]. Во-вторых, было бы большой натяжкой считать военные конфликты Московского и Литовского государств, в которые было вовлечено славянское население пограничных земель, противостоянием двух этносов — великороссов и литовских «русинов». Как тогда в свете этой гипотезы можно объяснить многочисленные случаи перехода литовско-русских князей и бояр на службу к московскому государю?

Помимо незавершенности этнических процессов следует учесть, что все население изучаемого региона по обе стороны границы исповедовало одну и ту же православную религию, и тем не менее на русско-литовском рубеже в течение полувека не прекращалась война: православные под разными знаменами сражались друг против друга. Поэтому, на наш взгляд, разгадку этих событий следует искать не в этноконфессиональной, а в социально-политической сфере. Именно под таким углом зрения рассматривается эта проблема в предлагаемой работе.

Фундаментом исследования служит Литовская метрика — архив канцелярии Великого княжества Литовского, свод материалов, значение которых для истории Литовской Руси и русско-литовских отношений трудно переоценить. Хотя Метрика попала в Россию еще в конце XVIII в. (после взятия Варшавы войсками А. В. Суворова), ее издание задержалось на многие годы. В XIX в. была опубликована полностью лишь Посольская книга Метрики за 1545–1583 гг. (М., 1843), а другие акты издавались выборочно, причем ряд сборников — П. Муханова, И. Григоровича, Ф. И. Леонтовича — были подготовлены на весьма низком археографическом уровне[96], однако во многих случаях, за неимением лучших изданий, исследователям и сейчас приходится пользоваться этими публикациями[97]. Кроме того, отдельные акты публиковались в приложениях к монографиям М. К. Любавского, М. В. Довнар-Запольского, А. С. Грушевского, Н. А. Максимейко и других исследователей. В нашей работе использованы также документы из фонда Метрики, вошедшие в сборники, изданные М. В. Довнар-Запольским и И. А. Малиновским[98].

С начала XX в. Археографическая комиссия начала систематическое издание метрических книг. Всего с 1903 по 1915 г. вышло четыре тома, подготовленные П. А. Гильтебрандтом, С. А. Бершадским, И. И. Лаппо, С. Л. Пташицким[99]. По интересующему нас периоду там были опубликованы первые три книги Судных дел (№ 3 — частично), книги Записей с третьей по пятую (№ 5 — частично), Перепись литовского войска 1528 г. После небольшого перерыва, в 1928 г., Д. И. Довгялло издал 16-ю книгу Метрики[100], после чего публикация материалов этого богатейшего фонда надолго прекратилась. Лишь в 80-х гг. совместно с польскими коллегами была возобновлена работа по подготовке новых публикаций актов Метрики[101]; наконец, в 1993 г. в Вильнюсе увидела свет 5-я книга Записей, подготовленная к печати Э. Банионисом. С тех пор литовскими учеными издано уже более десяти томов Метрики, многие из которых относятся к интересующему нас периоду[102]. Кроме того, с 2000 г. книги Литовской метрики публикуются также в Минске[103].

[37] Кашпровский Е. И. Борьба Василия III Ивановича с Сигизмундом I Казимировичем из-за обладания Смоленском (1507–1522). Нежин, 1899.

[38] Беднов В. А. Православная Церковь в Польше и Литве (по Volumina legum). Екатеринослав, 1908; Любавский М. К. К вопросу об ограничении прав православных князей, панов и шляхты в Великом княжестве Литовском до Люблинской унии // Сборник статей, посвященных В. О. Ключевскому. М., 1909. С. 1–17; Czermak W. Sprawa równouprawnienia schizmatyków i katolików na Litwie (1432–1563 r.) // RAU. Wydz. hist.-fil. Ser. II. Т. XIX. Kraków, 1903. S. 348–405; Kamieniecki W. Ograniczenia wyznaniowe w prawodawstwie litewskim w XV–XVI wieku // PH. T. XIII. Zeszyt 3. Warszawa, 1911. S. 268–282.

[39] Wolff J. Kniaziowie litewsko-ruscy od końca czternastego wieku. Warszawa, 1895.

[40] Papée F. Polska i Litwa na przełomie wieków średnich. Т. I. Kraków, 1904; Finkel L. Elekcja Zygmunta I. Kraków, 1910; Kolankowski L. Zygmunt August wielki książę Litwy do r. 1548. Lwów, 1913; Halecki O. Dzieje Unji Jagiellońskiej. Т. I–II. Kraków, 1919–1920.

[41] Korzon T. Dzieje wojen i wojskowości w Polsce. Epoka przedrozbiorowa. Т. I. Kraków, 1912. S. 243–258.

[42] Пресняков А. Е. Лекции по русской истории. Т. II. Вып. 1. М., 1939; Любавский М. К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно. Изд. 2-е. М., 1915.

[43] Natanson-Leski J. Dzieje granicy wschodniej Rzeczypospolitej. Cz. I. Granica moskiewska w epoce jagiellocskiej. Lwów — Warszawa, 1922.

[44] Skopińska Z. Traktat 31 sierpnia 1449 roku w świetli polityki Litwy i Moskwy w latach 1440–1453 // AW. R. V. 1928. S. 108–150; Koneczny F. Litwa a Moskwa w latach 1449–1492. Wilno, 1929; Białowiejska W. Stosunki Litwy z Moskwą w pierwszej połowie panowania Aleksandra Jagiellończyka (1492–1499) // AW. R. VII. 1930. S. 59–110, 726–785.

[45] Fijałek J.: 1) Opisy Wilna aż do połowy wieku XVII-go. // AW. R. II. Wilno, 1924. S. 131–158; 2) Los unji florenckiej w Wielkiem Księstwie Litewskiem za Kazimierza Jagiellończyka. // Sprawozdania z czynności i posiedzeń Polskiej Akademji Umiejętności. Rok 1934. T. 39. Styczeń 1934. № 1. S. 21–24; Chodynicki K. Kościół prawosławny a Rzeczpospolita Polska. Warszawa, 1934; Łapiński A. Zygmunt Stary a kościół prawosławny. Warszawa, 1937.

[46] Kolankowski L. Dzieje Wielkiego Xięstwa Litewskiego za Jagiellonów. T. I. Warszawa, 1930; idem. Polska Jagiellonów. Dzieje polityczne. Lwów, 1936; Papée F. Aleksander Jagiellończyk. Kraków, 1949; Wojciechowski Z. Zygmunt Stary (1506–1548). Warszawa, 1946; Kamieniecki W. Społeczeństwo litewskie w XV wieku. Warszawa, 1947.

[47] Kuczyński S. Ziemie czernihowsko-siewierskie pod rządami Litwy Warszawa, 1936.

[48] Ibid. S. 305–306, 308, 309.

[49] Jabłonowski H. Westrussland zwischen Wilna und Moskau. Leiden, 1955; Backus O. P. Motives of West Russian Nobles in Deserting Lithuania for Moscow, 1377–1514. Lawrence (Kansas), 1957.

[50] Jabłonowski H. Westrussland… S. 51, 54–55.

[51] Jabłonowski H. Westrussland… S. 130–131.

[52] Ibid. S. 126–128, 132.

[53] Ibid. S. 132.

[54] Backus O. Motives… P. 98, 107–110.

[55] Отамановский В. Д. Развитие городского строя на Украине в XIV–XVIII вв. и магдебургское право // ВИ. 1958. № 3. С. 122–135; Сас П. М. Феодальные города Украины в конце XV — 60-х годах XVI в. Киев, 1989; Копысский З. Ю. Социально-политическая история городов Белоруссии XVI — первой половины XVII в. Минск, 1975; Грицкевич А. П.Частновладельческие города Белоруссии в XVI–XVIII в. Минск, 1975; Юргинис Ю. М. Судьба магдебургского права в литовских городах // История СССР. 1975. № 4; Lietuvos miestų istorijos šaltiniai. Т. 1–2. Vilnius, 1988–1992.

[56] См., напр.: История Минска. Минск, 1957; Полоцк: Исторический очерк. 2-е изд. Минск, 1987; Мелешко В. И. Могилев в XVI — середине XVII в. М., 1988.

[57] Хорошкевич А. Л. Очерки социально-экономической истории Северной Белоруссии в XV в. Автореф. докт. дис. М., 1974; Русина Е. В. Северская земля: генезис и историческая эволюция в XV — начале XVI в. Автореф. канд. дис. Киев, 1991.

[58] Ширяев С. Д. Смоленск и его социальный ландшафт в XVI–XVII веках. Смоленск, 1931; Тихомиров М. Н. Россия в XVI столетии. М., 1962. С. 346–378, 407 сл.

[59] Дворниченко А. Ю. О предпосылках введения магдебургского права в городах западнорусских земель в XIV–XV вв. // Вестник ЛГУ. Сер. ист. языка, лит. 1982. № 2. С. 105–108; он же. О характере социальной борьбы в городских общинах Верхнего Поднепровья и Подвинья в XI–XV вв. // Генезис и развитие феодализма в России. Л., 1985. С. 82–92.

[60] Дворниченко А. Ю. О предпосылках… С. 106.

[61] Дворниченко А. Ю. Русские земли Великого княжества Литовского (до начала XVI в.). Очерки истории общины, сословий, государственности. СПб., 1993.

[62] Там же. С. 41, 170, 197. Подробный критический анализ книги А. Ю. Дворниченко дан в статье: Кром М. М. Новые книги по истории славянских земель Великого княжества Литовского // Архив русской истории. Вып. 5. М., 1994. С. 248–253.

[63] Bardach J. О dawnej i niedawnej Litwie. Poznań, 1988. S. 79.

[64] Ochmański J. W kwestii agrarnego charakteru miast Wielkiego księstwa Litewskiego w XVI wieku // Studia historica w 35-lecie pracy naukowej Henryka Łowmiańskiego. Warszawa, 1958. S. 279–294; Aleksandrowicz S. Geneza i rozwój sieci miasteczek Białorusi i Litwy do połowy XVII wieku // Acta Balto-Slavica. Т. VII. Białystok, 1970. S. 47–108; Bardach J. Miasta na prawie magdeburskim w Wielkim Księstwie Litewskim od schyłku XIV do poiowy XVII stulecia // Kwartalnik Historyczny. R. LXXXVII. 1980. № 1. S. 21–51 (переизд. в дополненном виде: Bardach J. O dawnej i niedawnej Litwie. S. 72–119).

[65] Мальцев В. П Борьба за Смоленск (XVI–XVII вв.). Смоленск, 1940. С. 5.

[66] Там же. С. 32, 34, 36–37.

[67] Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства. Вторая половина XV в. М., 1952. С. 153.

[68] Там же. С. 223.

[69] Там же. С. 436, 452.

[70] Греков И. Б. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы XIV–XVI вв. М., 1963; Хорошкевич A. Л. Русское государство в системе международных отношений конца XV — начала XVI в. М., 1980; Зимин А. А. Россия на рубеже XV–XVI столетий. М., 1982.

[71] Очерки истории СССР. Период феодализма. Конец XV — начало XVII в. М., 1955. С. 147–154; История СССР с древнейших времен до наших дней. В 12-ти тт. Т. II. М., 1966. С. 133–135, 139; История Белорусской ССР. Т. I. Минск, 1961. С. 73, 109–110; Псторыя Беларускай ССР у пяці тамах. Т. I. Минск, 1972. С. 163, 169, 224; История Украинской ССР. Т. I. Киев, 1969. С. 117, 152–153; Історія Украінськоі РСР. У 8 тт. Т. І. Київ, 1979. С. 67–68: Lietuvos TSR istorija. I tomas. Vilnius, 1957. P. 171–175; История Литовской ССР. Вильнюс, 1978. С. 71, 98.

[72] Кузнецов А. Б. К вопросу о борьбе Русского государства за воссоединение западнорусских земель в начале XVI в. // Труды НИИ ЯЛИЭ МАССР. Вып. 27. Саранск, 1964. С. 26–43; он же. Борьба Русского государства за Смоленск и его освобождение в 1514 г. // Там же. Вып. 30. Саранск, 1966. С. 148–159; он же. Борьба Русского государства за воссоединение западнорусских земель (Первая четверть XVI в.). Автореф. канд. дис. М., 1966. Та же концепция без каких-либо существенных изменений повторена в недавно изданной новой книге этого исследователя: Кузнецов А. Б. Внешняя политика Российского государства в первой трети XVI века. Саранск, 2002.

[73] Мишко Д. І. Українсько-російськи зв’язки в XIV–XVI ст. Київ, 1959. С. 47.

[74] Витебск. Историко-экономический очерк. Минск, 1974. С. 19.

[75] Там же.

[76] Herbst S. Wojna Moskiewska 1507–1508 // Księga ku czci Oskara Haleckiego. Warszawa, 1935. S. 29–54; Herbst S. i Walicki M. Obraz bitwy pod Orszą// Rozprawy Komisji historii kultury i sztuki Towarzystwa naukowego warszawskiego. Т. I. Warszawa, 1949. S. 33–68; Herbst S. Bitwa nad Wiedrosą № 1500 roku. // Wieki średnie. Prace ofiarowane T. Manteufflowi. Warszawa, 1962. S. 275–282; Каштанов С. М. Социально-политическая история России конца XV — первой половины XVI в. М., 1967. С. 155–164; Зимин А. А. Новое о восстании Михаила Глинского в 1508 г. // Советские архивы. 1970. № 5. С. 68–73; он же. Россия на пороге нового времени. М., 1972. Гл. 4, 8, 9; Бычкова М. Е. Русско-литовские политические контакты XV — начала XVI в. // Россия, Польша и Причерноморье в XV–XVII вв. М., 1979. С. 135–144.

[77] Флоря Б. Н. Древнерусские традиции и борьба восточнославянских народов за воссоединение // Пашу то В. Т., Флоря Б. Н., Хорошкевич А. Л. Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства. М., 1982. С. 173–175.

[78] Думин С. В. Другая Русь (Великое княжество Литовское и Русское) // История Отечества: люди, идеи, решения. Очерки истории России IX — начала XX в. М., 1991. С. 109.

[79] Там же. С. 77–78, 120, 124–125.

[80] Там же. С. 123.

[81] Славяне и их соседи. Католицизм и православие в средние века. Сб. тезисов. М., 1991; Наш Радавод. Кн. 4. Матэрыялы міжнароднай навуковай канферэнцыі «Царква і культура народаў Вялікага княства Літоўскага і Беларусі XIII — пач. XX ст.» Гродна, 1992.

[82] Помимо указанных выше работ К. Ходыницкого и А. Лапиньского см.: Tazbir J. Państwo bez stosów. Warszawa, 1967. S. 31–33; Ochmański J. Biskupstwo wileńskie w średniowieczu. Poznań, 1972. S. 81; Kosman M. Tolerancja wyznaniowa na Litwie do XVIII wieku // ORP. Т. XVIII. 1973. S. 95–123; Dzięgielewski J. O tolerancji w Wielkim Księstwie Litewskim // PH. T. LXXI. 1980. Zeszyt 1. S. 131–137. Из новейших работ см.: Grala H. Kołpak Witołdowy czy czapka Monomacha? (Dylematy wyznawców prawosławia w monarchii ostatnich Jagiellonów) // Katolicyzm w Rosji i prawosławie w Polsce (XI–XX w.). Warszawa, 1997. S. 51–67.

[83] Яковенко Н. M. Українська шляхта з кінца XIV до середини XVII ст. (Волинь і Центральна Україна). Київ, 1993.

[84] Шеков А. В. Верховские княжества (Краткий очерк политической истории. XIII — середина XVI в.). Тула, 1993; Ковылов С. В. Новосильское княжество и новосильские князья в XIV–XV вв.: Автореф. дис. …канд. ист. наук. Орел, 1997.

[85] Русина О. В. Сіверська земля у складі Великого князівства Литовського. Київ, 1998.

[86] Гудавичюс Э. История Литвы с древнейших времен до 1569 года. М., 2005 (перевод выполнен с лит. изд. 1999 г.).

[87] Гудавичюс Э. Указ. соч. С. 393–423, 487–494, 499–508, 517–534, 548–557.

[88] Пичета В. И. Белоруссия и Литва XV–XVI вв. М., 1961. С. 646, 656.

[89] Гринблат М. Я. Белорусы. Очерки происхождения и этнической истории. Минск, 1968. С. 44, 48.

[90] Гуслистый К. Г. К вопросу об этногенезе и начальном этапе этнического развития украинской народности. М., 1964. С. 4.

[91] Пилипенко М. Ф. Возникновение Белоруссии: Новая концепция. Минск. 1991. С. 195, 107.

[92] Українська народність: нариси соціально-економічної і етнополітичної історії. Київ, 1990. С. 44–45.

[93] Галенчанка Г. Я. Царква, канфесія і нацыянальная свядомасць беларусаў ў XV–XVI ст. // Наш Радавод. Кн. 4. Ч. І. Гродна, 1992. С. 45–46. По мнению Г. Н. Сагановича, сосуществование различных самоназваний населения, а также позднее появление слов «Беларусь» и «белорусы» свидетельствует о сложности и медленности процессов этнической консолидации в крае, о невыраженности этнического сознания (Сагановіч Г. Нарыс гісторыі Беларусі ад старажытнасці да канца XVIII стагоддзя. Мінск, 2001. С. 182).

[94] Гудавичюс Э. История Литвы… С. 446–449.

[95] Так, В. Носевич и М. Спиридонов отмечают наличие субэтносов на территории Беларуси в XVI в.: жители Подвинья и Поднепровья (Полоцк, Витебск, Смоленск, Свислочь, Друцк) отличали себя от «литвинов», населявших бассейн Немана, и «полещуков» — обитателей Полесья (Насевіч В., Спірыдонаў М. «Русь» у складзе Вялікага княства Літоўскага ў XVI ст. // З глыбі вякоў: Наш край: Пстарычна-культуралагычны зборнік. Вып. 1. Мінск, 1996. С. 17). Особой диалектно-этнической группой были и севрюки — жители Северской земли (см.: Русина О. В. Сіверська земля у складі Великого князівства Литовського. С. 40). С. Плохий справедливо подчеркивает, что солидарность населения Литовской Руси в масштабе всего Великого княжества была слабо выражена — по сравнению с явно преобладавшей локальной идентичностью, т. е. преданностью конкретной земле или городу (см.: Plokhy S. The Origins of the Slavic Nations: Premodern Identities in Russia, Ukraine, and Belarus. Cambridge University Press, 2006. P. 119–121).

[96] См.: Улащик Н. Н. Очерки по археографии и источниковедению истории Белоруссии феодального периода. М., 1973. С. 28–43, 230.

[97] Для конца XV — первой трети XVI в.: АЗР. Т. I–II. СПб., 1846–1848; АЮЗР. Т. I. СПб., 1863; АЛМ. Т. I. Вып. 1–2. Варшава, 1896–1897.

[98] АЛРГ. Вып. 1. М., 1899; Сб. Малиновского. Томск, 1901.

[99] РИБ. Т. 20, 27. СПб., 1903, 1910; там же. Т. 30. Юрьев, 1914; Т. 33. Пг., 1915.

[100] БА. Т. II. Менск, 1928.

[101] См.: Методические рекомендации по изданию и описанию материалов Литовской метрики / Сост. А. Л. Хорошкевич, С. М. Каштанов. Вильнюс, 1985.

[102] См.: Lietuvos Metrika. Knyga 5 (1427–1506). Parengė E. Banionis. Vilnius, 1993; Knyga 8 (1499–1514). Parengė A. Baliulis. Vilnius, 1995; Knyga 10 (1440–1523). Parengė E. Banionis ir A. Baliulis. Vilnius, 1997; Knyga 11 (1518–1523). Parengė A. Dubonis. Vilnius, 1997; Knyga 25 (1387–1546). Parengė D. Antanavičius ir A. Baliulis. Vilnius, 1998; Knyga 225 (1528–1547). Parengė S. Lazutka, I. Valikonyte. Vilnius, 1995.

[103] Всего вышло четыре тома, из них к интересующему нас периоду относится 28-я книга, а также Перепись литовского войска 1528 г., см.: Метрика Вялікага княства Літоўскага. Кніга 28 (1522–1552) / Падрыхтавалі В. Мянжынскі і У. Свяжынскі. Мінск, 2000; Перапіс войска Вялікага княства Літоўскага 1528 г.: Метрыка Вялікага княства Літоўскага. Кніга 523 / Падрыхтавалі А. Груша, М. Спірыдонаў, М. Вайтовіч. Мінск, 2003.