Закат и падение Римской империи Том VII: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

По этим причинам и в надежде снова переселиться за Альпы они опрометчиво нарушили внутреннее спокойствие и единство церкви, а в католических школах и до сих пор ведутся споры о том, которое из двух избраний должно считаться законным. Решение, на котором остановились французский двор и французское духовенство, было внушено не столько национальными интересами, сколько национальным тщеславием. Следуя их примеру и подчиняясь их авторитету, Савойя, Сицилия, Кипр, Арагон, Кастилия, Наварра и Шотландия приняли сторону Климента VII, а после его смерти – сторону Бенедикта Тринадцатого. Рим, главные итальянские государства, Германия, Португалия, Англия, Нидерланды и северные государства признали правильным более раннее избрание Урбана Шестого, преемниками которого были Бонифаций Девятый, Иннокентий Седьмой и Григорий Двенадцатый.

С берегов Тибра и с берегов Роны два первосвященника вступили между собой в борьбу при помощи пера и меча; общественный порядок, как гражданский, так и церковный, пришел в расстройство, и эти бедствия пришлось выносить самим римлянам, которые считались их главными виновниками. Они тщетно льстили себя надеждой, что их город будет средоточием церковной монархии и что для их бедности послужат облегчением дань и приношения верующих; но раскол Франции и Испании направил поток прибыльного благочестия в другую сторону, а за эту потерю не могли вознаградить римлян два юбилея, праздновавшиеся в течение десяти лет. Вызванная расколом борьба, нападения внешних врагов и народные смуты нередко принуждали Урбана Шестого и его трех преемников удаляться из Ватикана. Колонна и Орсини все еще занимались своими пагубными распрями; римские знаменные дворяне отстаивали привилегии республики и употребляли их во зло; наместники Христа набирали войско и казнили этих мятежников виселицей, мечем и кинжалом, а во время одного дружеского совещания одиннадцать народных депутатов были изменнически умерщвлены и выброшены на улицу. Со времен нашествия Роберта Нормандского римляне предавались своим домашним распрям без опасного вмешательства иноземцев. Но во время созданной расколом неурядицы честолюбивый сосед римлян, неапольский король Владислав поддерживал то папу, то римское население, попеременно изменяя и тому, и другому. Папа назначил его гонфалонъером[45], или генералом католической церкви, а народ отстаивал свое право избирать своих должностных лиц. Осаждая Рим и с сухого пути, и со стороны моря, Владислав три раза вступал в город варварским завоевателем, осквернял алтари, насиловал девушек, грабил торговцев, говел в храме св. Петра и оставил гарнизон в замке св. Ангела. Его военные предприятия не всегда были успешны, и однажды он был обязан трехдневной проволочке тем, что сохранил свою жизнь и свою корону; но Владислав, в свою очередь, одерживал верх и только его преждевременная смерть спасла метрополию и церковную область от честолюбивого завоевателя, присвоившего себе титул или, по меньшей мере, права римского короля.

Я не имел намерения излагать историю раскола; но Рим, судьба которого служит сюжетом для этих последних глав, был глубоко заинтересован спорами о преемстве его монархов. Первые советы примириться и восстановить единство христианской церкви исходили от Парижского университета, от того сорбоннского факультета, ученые члены которого считались, по меньшей мере, в галликанской церкви, самыми лучшими знатоками богословской науки. Они благоразумно устранили всякие щекотливые расследования о причинах распри и об основательности доводов той и другой стороны и для исцеления недуга предложили, чтоб оба претендента – римский и авиньонский – одновременно сложили с себя свой духовный сан, предварительно уполномочив кардиналов противной партии на участие в выборах, и чтоб все народы отказались от повиновения если бы какой-нибудь из двух соперников предпочел общей пользе свои личные интересы. Всякий раз как папский престол оказывался вакантным, эти врачи церкви старались предотвратить вредные последствия торопливых выборов; но политика конклава и честолюбие его членов не внимали ни голосу рассудка, ни просьбам, и что бы ни обещал тот, кого выбирали в папы, он не считал себя связанным клятвой, которую дал в бытность кардиналом. Миролюбивые намерения университета устранялись в течение пятнадцати лет коварством соперничавших первосвященников, совестью или страстями их приверженцев и непрочным влиянием французских политических партий, которые руководили действиями безумного Карла Шестого. Наконец было принято энергичное решение: торжественное посольство, состоявшее из номинального Александрийского Патриарха, двух архиепископов, пяти епископов, трех рыцарей и двадцати ученых, было отправлено к дворам авиньонскому и римскому от имени церкви и короля с требованием отречения двух претендентов – Петра де Луна, называвшего себя Бенедиктом Тринадцатым, и Анжело Коррарио, принявшего имя Григория Двенадцатого. Желая выразить свое уважение к древнему величию Рима и вместе с тем обеспечить успех своего предприятия, послы пригласили городских должностных лиц на совещание и обрадовали их положительным заявлением, что христианнейший король не имеет намерения куда-либо переносить папский престол из Ватикана, который, по его мнению, есть настоящая и самая приличная резиденция для преемников св. Петра. Один красноречивый римлянин выразил от имени сената и народа желание содействовать объединению церкви, пожалел о мирских и духовных бедствиях, порождаемых продолжительным расколом, и просил у Франции защиты от военных сил неапольского короля. Ответы Бенедикта и Григория были одинаково назидательны и одинаково неискренни, а уклоняясь от предъявленного им требования отречься от престола, оба соперника руководствовались одинаковыми чувствами. Они сознавали необходимость предварительного личного свидания, но никак не могли сойтись в том, что касалось времени, места и внешней обстановки этого свидания. "Если один из них делает шаг вперед (говорил один из служителей Григория), то другой делает шаг назад; один из них точно будто принадлежит к разряду тех животных, которые боятся выходить на сушу, а другой точно будто принадлежит к разряду тех тварей, которые боятся воды. Таким-то образом эти престарелые первосвященники жертвовали спокойствием и вечным спасением христиан, чтоб немного продлить свое владычество".

Их упорство и недобросовестность наконец вывели христиан из терпения; каждый из них был покинут своими кардиналами, которые сошлись с кардиналами противной партии как с друзьями и сотоварищами, а кардиналов поддерживало в их восстании многочисленное собрание прелатов и послов. Созванный в Пизе собор низложил с полным беспристрастием и римского папу, и авиньонского; конклав единогласно выбрал в папы Александра Пятого, а после неожиданной смерти Александра выбрал на его место самого распутного из людей – Иоанна Двадцать Третьего. Но вместо того чтоб положить конец расколу, опрометчивость французов и итальянцев создала третьего претендента на кафедру св. Петра. Небывалое право, которое присвоили себе собор и конклав, вызвало протесты: три короля – Германский, Венгерский и Неапольский – приняли сторону Григория Двенадцатого, а Бенедикт Тринадцатый, который был родом испанец, нашел поддержку в благочестии и в патриотизме своих могущественных соотечественников. Констанцкий собор исправил опрометчивые решения, которые были приняты в Пизе; император Сигизмунд играл на этом соборе важную роль в качестве защитника и покровителя католической церкви, а число и вес гражданских и церковных представителей, съехавшихся в Констанце, придавали собору внешний вид европейских генеральных штатов. Из трех пап первою жертвою пал Иоанн Двадцать Третий; он обратился в бегство и был приведен назад пленником; самые скандальные из взведенных против него обвинений были устранены: наместник Христа был обвинен только в морских разбоях, в убийствах, в изнасиловании женщин, в мужеложстве и в кровосмесительных любовных связях, а после того как он подчинился поставленному над ним обвинительному приговору, он поплатился тюремным заключением за то, что опрометчиво вверил свою личную безопасность находившемуся на той стороне Альп вольному городу. Григорий Двенадцатый, владычество которого ограничивалось небольшим городом Римини, сошел со своего трона с большим достоинством: его собственный посол созвал собрание, пред которым он отказался от титула и от власти законного папы. Чтоб сломить упорство Бенедикта Тринадцатого или его приверженцев, император сам предпринимал поездку из Констанца в Перпиньян. Короли Кастильский, Арагонский, Наваррский и Шотландский выговорили в свою пользу справедливые и почетные условия; Бенедикт был низложен собором при содействии испанцев; но в то время как этот бессильный старец жил в своем уединенном замке, ему не мешали по два раза в день отлучать от церкви те мятежные государства, которые не захотели признавать его власть. Искоренив таким способом последние остатки раскола, Констанцкий собор приступил медленно и осторожно к избранию римского монарха и главы церкви. Ввиду важности дела двадцати трем кардиналам, составлявшим конклав, были назначены помощниками тридцать депутатов, выбранных поровну от каждой из пяти главных христианских наций – итальянской, германской, французской, испанской и английской, а эти иноземцы не оскорбляли римлян своим вмешательством благодаря тому, что великодушно отдали предпочтение итальянцу и римлянину – и выбор конклава остановился на наследственных и личных достоинствах Оттона Колонна. Рим с радостью и с покорностью признал своим государем самого благородного из своих сынов; церковную область стали охранять могущественные родственники Колонна, и с возведения Мартина Пятого на папский престол Ватикан снова сделался постоянной папской резиденцией.

Мартин Пятый впервые присвоил папам царское право чеканить монету, принадлежавшее сенату в течение почти трехсот лет; он стал чеканить монеты со своим изображением и со своей подписью, и с его царствования начинается ряд папских медалей. Из его двух непосредственных преемников Евгений Четвертый был последний папа, которого мятежные римляне заставили удалиться из Рима; а Николай Пятый был последний папа, которому докучал своим присутствием римский император. I. Борьба Евгения с отцами Базельского собора и тяжесть или опасение новых налогов побудили римлян захватить в свои руки светское управление Рима. Они взялись за оружие, выбрали семерых правителей республики и заведовавшего Капитолием коннетабля, заключили одного папского пленника в тюрьму, осадили самого папу в его дворце и пускали град стрел в его лодку, когда он спасался бегством, плывя вниз по Тибру в одежде монаха. Но папа еще мог рассчитывать на стоявший в замке св. Ангела преданный ему гарнизон и на находившуюся там артиллерию; его батареи непрерывно громили город, а одно метко пущенное ядро разрушило на мосту баррикады и разом разогнало героев республики. Их терпение истощилось от пятимесячного мятежа. Под тираническим владычеством гибеллинской аристократии самые благоразумные из римских патриотов стали сожалеть о владычестве церкви, а их раскаяние было единодушно и принесло хорошие плоды. Войска св. Петра снова заняли Капитолий; должностные лица разошлись по домам; самые виновные из них были казнены или отправлены в ссылку, и римляне приветствовали как родного отца того папского легата, который вступил в город во главе двух тысяч пехотинцев и четырех тысяч всадников. Сам Евгений долго не возвращался, потому что был занят на соборах в Ферраре и во Флоренции и потому что подчинялся влиянию страха или злопамятства; когда он возвратился, народ встретил его с изъявлениями покорности; но из радостных возгласов, которые раздавались во время его торжественного въезда, папа понял, что, если он хочет упрочить преданность народа и свое собственное спокойствие, он должен безотлагательно отменить ненавистный налог. II. В мирное царствование Николая Пятого Рим ожил, украсился и просветился. Среди этих похвальных занятий папа был встревожен приближением австрийского императора Фридриха Третьего, хотя его опасения не оправдывались ни характером, ни могуществом этого кандидата на звание римского императора. Стянув в метрополию свои войска и обеспечив свою личную безопасность клятвами и договорами, Николай с довольным видом принял верного защитника и вассала церкви. В ту пору настроение умов было такое кроткое, а сам австриец был так слаб, что обряд его коронования совершился в порядке и без всякого нарушения внутреннего спокойствия; но эта пустая церемония была так оскорбительна для независимой нации, что преемники Фридриха стали уклоняться от утомительных поездок в Ватикан и стали получать свой императорский титул по воле германских курфюрстов.

Один гражданин с гордостью и с удовольствием заметил, что король римлян, слегка поклонившись кардиналам и прелатам, встречавшим его у городских ворот, остановил свое внимание на костюме и на личности римского сенатора; при этом последнем расставании представитель призрачной империи и представитель призрачной республики дружески обнялись. По римским законам высшим сановником республики мог быть только тот, кто был доктором прав, родился вне Рима в таком месте, которое находится по меньшей мере в сорока милях от города, и не был связан ни с кем из городских жителей кровными или родственными узами в одной из первых трех признаваемых церковью степеней. Выбор делался на один год; образ действий отслужившего свой срок сенатора подвергался строгой проверке, и этот сенатор мог быть снова выбран на ту же должность только по прошествии двух лет. На его расходы и на вознаграждение за его труды ему назначалось жалованье в три тысячи флоринов, а его внешняя обстановка соответствовала величию республики. Он носил одежду из золотой парчи или из малинового бархата, а в летнюю пору – из более легкой шелковой материи; он носил в руке скипетр из слоновой кости; о его приближении извещали звуки труб, а в торжественных случаях впереди его шли, по меньшей мере, четыре ликтора, или прислужника, с красными жезлами, обернутыми в ленты или флаги золотистого цвета, который был парадным цветом города. В клятве, которую он приносил в Капитолии, говорилось об его праве или обязанности соблюдать и поддерживать законы, сдерживать людей высокомерных, защищать бедных и проявлять свое правосудие и милосердие на всем пространстве той территории, которая подчинена его ведомству. В исполнении этих полезных обязанностей ему помогали три ученых иноземца, два побочных родственника и судьи уголовного апелляционного суда; законы свидетельствуют о том, что ему приходилось часто решать дела по обвинению в грабежах, изнасилованиях и убийствах, а эти законы были так слабы, что, по-видимому, допускали самовольную личную расправу и устройство ассоциаций из граждан, бравшихся за оружие для взаимной обороны. Но власть сенатора ограничивалась отправлением правосудия; Капитолий, казнохранилище и управление городом и его территорией вверялись трем консерваторам, которые сменялись по четыре раза в течение года; милиция тринадцати городских кварталов собиралась под знаменами своих начальников, или caporioni, а первому из этих начальников были присвоены название и ранг приора. Законодательная власть принадлежала тайному совету и общим собраниям римлян. В состав тайного совета входили высшие должностные лица и их непосредственные предместники, некоторые из членов финансового управления и судебного ведомства и три разряда советников, состоявшие из тринадцати, двадцати шести и сорока членов, что составляло в общем итоге около ста двадцати членов. На общих собраниях все граждане мужского пола имели право голоса, а ценность этой привилегии возвышало тщательное наблюдение за тем, чтоб никакой иноземец не присваивал себе названия и прав римлянина. Благоразумные и строгие меры предосторожности сдерживали свойственную демократам склонность к беспорядкам; кроме должностных лиц никто не мог предлагать вопросов; никто не имел права говорить иначе, как с кафедры или с трибунала; не дозволялись никакие шумные одобрения, мнение большинства выражалось тайной подачей голосов, а его решения обнародовались от имени римского сената и народа. Нелегко определить, с какого времени эта система управления получила правильное и постоянное практическое применение, так как порядок вводился мало помалу, по мере того как утрачивалась свобода. Но в 1580 году, в царствование Григория XIII и с его одобрения, старинные статуты были собраны в одно целое, разделены на три книги и приспособлены к требованиям того времени; этот гражданский и уголовный кодекс до сих пор служит для римлян руководством, и хотя народные собрания отменены, дворец Капитолия до сих пор еще служит резиденцией для иноземца-сенатора и для состоящих при нем трех консерваторов. Папы усвоили политику цезарей, и римский епископ делал вид, будто поддерживает внешние формы республиканского управления, между тем как на самом деле он владычествовал с неограниченными правами как светского, так и духовного монарха.

Для всякого очевидна та истина, что необыкновенные люди могут себя выказать только при благоприятном стечении обстоятельств и что в наше время гений Кромвеля или Ретца мог бы заглохнуть в неизвестности. Влечение к политической свободе возвысило Риенци до трона, а в следующем столетии такое же влечение возвело его подражателя на эшафот. Стефан Поркаро был знатного происхождения; его репутация была незапятнанна; его язык был вооружен красноречием, а его ум был просвещен знанием, и он стоял выше вульгарного честолюбия, когда старался доставить своему отечеству свободу и обессмертить свое имя. Для просвещенного человека владычество духовенства ненасытнее всякого другого; незадолго перед тем было открыто, что мнимое пожалование Константина было вымыслом и обманом, а это открытие уничтожило в душе Поркаро всякие колебания; Петрарка сделался оракулом итальянцев, и всякий раз как Поркаро перечитывал оду, написанную в честь римского патриота и героя, он применял к самому себе пророческие мечты поэта. Во время похорон Евгения Четвертого он в первый раз попытался узнать, как настроены умы народа, и произнес тщательно обработанную речь, в которой призывал римлян к свободе и к оружию; народ слушал его, по-видимому, с удовольствием, но его речь прервал своими возражениями один почтенный защитник церкви и государства. По всяким законам оратор, возбуждающий народ к восстанию, виновен в измене; но новый первосвященник, относившийся к Поркаро с состраданием и с уважением, попытался превратить патриота в своего друга, дав ему почетную должность. Непоколебимый римлянин возвратился из Ананьи с громкой репутацией и с удвоенным рвением и воспользовался первым удобным случаем, чтоб привести в исполнение свои замыслы: во время публичных игр на площади Навоны возникла ссора между мальчишками и ремесленниками, и Поркаро постарался разжечь эту ссору до того, что она перешла в общее народное восстание. Человеколюбивый Николай не хотел лишить изменника жизни и удалить его от соблазнов в Болонью, где Поркаро получал на свое содержание щедрую пенсию только с одним условием – чтоб он ежедневно являлся к местному губернатору. Но Поркаро знал от Младшего Брута, что тираны не имеют права рассчитывать ни на преданность, ни на признательность; изгнанник стал громко протестовать против самовластного папского распоряжения и мало помалу набрал приверженцев и заговорщиков; его племянник, отличавшийся юношескою отвагой, собрал отряд добровольцев и в назначенный заранее день устроил в своем доме пирушку для друзей республики. Спасшийся бегством из Болоньи, Поркаро появился среди гостей в украшенной золотом пурпуровой одежде; его голос, осанка, жесты – все доказывало, что он был готов рисковать своею жизнью, лишь бы достигнуть своей высокой цели. Он подробно говорил о мотивах своего предприятия и об имеющихся под руками средствах, напоминал о громком имени Рима и о его свободе, указывал на нравственную распущенность и высокомерие духовных тиранов Рима, на деятельное или безмолвное сочувствие своих соотечественников, на содействие со стороны трехсот солдат и четырехсот изгнанников, давно привыкших владеть оружием и выносить физические лишения, дозволял заговорщикам удовлетворять их личную жажду мщения в надежде, что этим внушит им бодрость, и, наконец, обещал, что наградой за их победу будет миллион дукатов. "Завтра день св. Епифания, – говорил он, – и потому будет нетрудно арестовать папу и его кардиналов у входа в храм св. Петра или в самом алтаре, затем отвести их в цепях к подножию замка св. Ангела и угрозами немедленной смертной казни заставить их сдать замок; тогда мы вступим в Капитолий, ударим в набатный колокол и на народном собрании восстановим древнюю римскую республику". В то время как он еще мечтал о триумфе, уже нашелся изменник, который его выдал. Сенатор во главе многочисленной стражи окружил дом, в котором собрались заговорщики; племянник Стефана Поркаро пробился сквозь народную толпу, но несчастного Стефана вытащили из шкафа, в котором он спрятался, и он громко скорбел о том, что его враги предупредили тремя часами исполнение его замысла. После таких явных и неоднократных преступлений даже милосердие Николая онемело. Поркаро был повешен вместе с девятью сообщниками, не приобщившись Святых Таин, а между тем как при папском дворе слышались только выражения страха и проклятия, римляне жалели об этих мучениках и даже одобряли их предприятие. Но их одобрение было безмолвно, их сожаления были бесплодны, их свобода была навсегда утрачена; правда, и впоследствии у них вспыхивали восстания, когда папский престол оказывался вакантным или когда оказывался недостаток в хлебе; но такие случайные мятежи возможны даже там, где народ живет в самом гнусном рабстве.

Но дух независимости, который поддерживался в среде аристократии внутренними раздорами, пережил свободу общин, которая может опираться только на единомыслие. Римские бароны долго удерживали за собою право грабить и угнетать; их жилища были так же неприступны, как крепости или святилища, а свирепые бандиты и преступники, которых они укрывали от преследований закона, платили им за гостеприимство тем, что употребляли по их приказанию в дело свои мечи и кинжалы. Первосвященники и их племянники иногда вмешивались в эти распри из личных интересов. В царствование Сикста Четвертого спокойствие Рима было нарушено тем, что соперничавшие между собою знатные семьи вели открытую борьбу и осаждали дома своих противников; после того как дворец протонотария Колонна был предан огню, сам Колонна был подвергнут пытке и обезглавлен; а попавшийся в плен его друг Савелли был убит на месте за то, что отказался от участия в победных возгласах приверженцев Орсини. Но папы уже не дрожали от страха в Ватикане; они были достаточно сильны для того, чтоб держать своих подданных в покорности, если имели достаточно энергии на то, чтоб предъявлять свои права на эту покорность, а бывшие свидетелями таких местных смут иностранцы восхищались легкостью налогов и мудрым управлением церковной области.

Страх, который могут наводить громы Ватикана, зависит от общественного мнения; в тех случаях, когда это мнение уступает место рассудку или страстям, обессиленный треск грома бесследно разносится по воздуху и беспомощный первосвященник может сделаться жертвою грубого насилия со стороны какого-нибудь знатного или плебейского противника. Но после возвращения пап из Авиньона ключи св. Петра охранялись мечом св. Павла. Над Римом господствовала неприступная цитадель; пушки – надежная охрана от народных мятежей; под знаменем папы была организована регулярная армия, состоявшая из кавалерии и пехоты; его огромные доходы покрывали его военные расходы, а в своих обширных владениях он мог набрать такую армию из враждовавших с римлянами соседей и из своих верных подданных, которая была способна привести мятежный город в повиновение. С тех пор как к церковной области были присоединены герцогства Феррара и Урбино, она простиралась от Средиземного моря до Адриатического и от пределов Неапольского королевства до берегов По; большая часть этой обширной и плодородной страны уже с шестнадцатого столетия подчинялась верховенству и светской власти римских первосвященников. Их притязания были основаны на действительных или вымышленных дарственных записях, составленных в века невежества; если бы мы стали следить шаг за шагом за постепенным упрочиванием их владычества, нам пришлось бы подробно описывать те события, которые совершались в Европе, – нам пришлось бы говорить о преступлениях Александра Шестого, о военных операциях Юлия Второго и о либеральной политике Льва Десятого, а все это уже описали лучшие историки того времени. В первом периоде своих завоеваний, до экспедиции, предпринятой Карлом Восьмым, папы были в состоянии вести успешную борьбу с соседними монархами и странами, которые по размеру своих армий были не сильнее пап и даже слабее их; но лишь только монархи французский, германский и испанский стали оспаривать друг у друга владычество над Италией во главе громадных армий папы стали восполнять недостаток своих материальных сил политическою ловкостью и стали скрывать в лабиринте войн и мирных договоров свои честолюбивые цели и никогда не утрачивавшуюся надежду, что им удастся прогнать варваров за Альпы. Политическое равновесие, к которому стремился Ватикан, нередко нарушалось северными и западными армиями, сражавшимися под знаменем Карла Пятого; своей слабой и нерешительной политикой Климент Седьмой предал и самого себя, и свои владения во власть завоевателя, и Рим находился в течение семи месяцев в руках необузданных солдат, более жестокосердых и более алчных, чем готы и вандалы. После этого тяжелого урока папы стали сдерживать свое честолюбие, которое уже было почти вполне удовлетворено; они снова усвоили роль общего отца всех верующих и воздерживались от всяких наступательных войн, за исключением той неблагоразумной ссоры, во время которой наместник Христа и турецкий султан объявили войну неапольскому королю. Французы и германцы наконец удалились с театра военных действий; испанцы крепко держали в своих руках Милан, Неаполь, Сицилию, Сардинию и берега Тосканы и ради своих собственных интересов охраняли внутреннее спокойствие и зависимость Италии, не прерывавшиеся, почти без всяких смут, с половины пятнадцатого столетия до начала восемнадцатого. Религиозная политика католического короля владычествовала в Ватикане и охраняла его; из предрассудков и из личных интересов этот король всегда брал сторону папы в спорах с подданными, а те друзья свободы или враги закона, которые прежде находили в соседних с Римом государствах поощрение помощь и убежище, были со всех сторон сдавлены железным обручем деспотизма. Продолжительная привычка повиноваться и воспитание укротили мятежный дух римской аристократии и римских общин. Бароны позабыли о войнах и раздорах своих предков и мало помалу превратились в рабов роскоши и правительства. Вместо того чтоб содержать толпы ленников и приверженцев, они стали тратить свои доходы на то, что разнообразит приятные развлечения владельца и уменьшает его могущество. Колонна и Орсини старались превзойти одни других убранством своих дворцов и капелл, а внезапно возникшая пышность папских семейств стала соперничать с их старинным блеском и скоро превзошла его. В Риме уже не слышно голоса свободы и разномыслия и пенящийся поток заменила большая лужа спокойной стоячей воды, на поверхности которой отражаются праздность и раболепие.

Светское владычество духовенства должно быть одинаково позорно и в глазах христианина, и в глазах философа, и в глазах патриота, а горькое сознание рабского положения и позора, по-видимому, должно было усиливаться от воспоминаний о древнем величии Рима, о его консулах и триумфах. Если мы хладнокровно взвесим достоинства и недостатки церковного управления, мы найдем, что при своем теперешнем положении оно отличается мягкостью, пристойностью и миролюбием, что оно предохраняет от опасностей, которыми угрожает государству несовершеннолетие его монарха, и от опрометчивых выходок слишком юного правителя, что оно тратит менее денег на роскошь и не подвергает страну бедствиям войны. Но для этих преимуществ служит противовесом частое, едва ли не возобновляющееся каждые семь лет избрание нового монарха, который лишь в редких случаях принадлежит к числу римских уроженцев, который, вступив на престол, только начинает учиться государственной мудрости в шестидесятилетием возрасте, когда и его физические силы, и его способности приходят в упадок, и который не надеется ни довести до конца то, что предпримет в свое непродолжительное царствование, ни передать плоды своих трудов в наследство своим детям. Одержавший верх кандидат обыкновенно принадлежит к числу тех лиц духовного или монашеского звания, которые по своему воспитанию и образу жизни менее всех других способны уживаться со здравомыслием, с человеколюбием и со свободой. В оковах раболепной религии он научился верить в то, что нелепо, преклоняться перед тем, что гнусно, и презирать то, что достойно уважения разумного существа; он привык наказывать за заблуждения как за преступления, награждать за умерщвление плоти и за безбрачие как за высшие добродетели, ставить упомянутых в календаре святых выше римских героев и афинских мудрецов и считать требник и распятие за более полезные орудия, чем плуг или чем ткацкий станок. В должности папского нунция или в звании кардинала он может приобрести некоторое знакомство с общественной жизнью; но его ум и его нравы сохраняют свою первоначальную окраску; из чтения и из опыта он может извлечь некоторые указания на настоящий характер своей профессии; но и такой знаток своего дела неизбежно впитывает в себя некоторую долю того ханжества, в которое он старается вовлечь других.

Гений Сикста Пятого заблистал из мрака одного францисканского монастыря. В свое пятилетнее царствование этот папа истребил ту породу людей, к которой принадлежали лишенные покровительства законов преступники и бандиты; он отнял у римских святилищ право служить убежищем для преступников, организовал морские военные силы и сухопутную армию, реставрировал древние памятники, которые старался превзойти своими постройками, и после того как щедро тратил и значительно увеличил государственные доходы, оставил после себя пять миллионов крон, хранившихся в замке св. Ангела. Но его правосудие было запятнано жестокосердием; для его предприимчивости служила поощрением честолюбивая жажда завоеваний; после его смерти злоупотребления ожили; накопленные им сокровища были растрачены; он наложил на потомство бремя тридцати пяти новых налогов и продажности должностей, и когда он умер, его статуя была разбита в куски неблагодарным или недовольным народом. По своему дикому и оригинальному характеру Сикст Пятый совершенно выделяется из ряда первосвященников, а о принципах и о результатах светского управления этих первосвященников можно составить себе понятие по достоверным и сравнительным сведениям об искусствах и философии, о земледелии и торговле, о богатстве и густоте населения церковной области. Что касается самого меня, я желал бы окончить мою жизнь в мире со всем человеческим родом, и в эти последние минуты не намерен никого оскорблять – ни даже папу и римское духовенство.

Глава LXXI Внешний вид римских развалин в пятнадцатом столетии. – Четыре причины упадка и разрушения. – Пример Колизея. – Обновление города. – Заключение.

В последние дни царствования Евгения Четвертого состоявшие при нем на службе ученый Поджио и один из его друзей взошли на Капитолийский холм, отдохнули среди развалин колонн и храмов и с этого возвышения окинули взором обширную и пеструю картину разрушения. И место, в котором они находились, и открывавшееся перед ними зрелище доставили им немало мотивов для нравоучительных размышлений о превратностях фортуны, которая не щадит ни людей, ни самые великие из их произведений и которая низвергает в общую могилу и империи, и города; и они сошлись в убеждении, что, судя по прежнему величию Рима, его упадок был более ужасным и более прискорбным, чем упадок какого-либо другого города. "Фантазия Вергилия изобразила первобытное состояние Рима в ту отдаленную эпоху, когда Эвандр принимал троянского выходца. Вот эта Тарпейская скала была в ту пору покрыта густым непроходимым кустарником; во времена поэта ее украшала золотая крыша храма; этот храм разрушен, золото похищено, колесо фортуны совершило свой оборот, и священную почву снова обезображивают мелкие кусты и терновник. Капитолийский холм, на котором мы теперь находимся, когда-то был средоточием римского могущества, цитаделью всего мира и ужасом для царей; он был прославлен триумфальными шествиями стольких победителей и был обогащен добычей и данью со стольких наций. Это зрелище привлекало к себе взоры всего мира, но как оно утратило прежнее величие! как оно изменилось! как оно обезобразилось! путь, по которому шли победители, зарос виноградниками, а там, где прежде стояли скамьи сенаторов, лежат кучи навоза. Посмотрите на Палатинский холм; среди его безобразных и громадных обломков вы тщетно стали бы искать мраморный театр, обелиски, колоссальные статуи и портики Неронова дворца; посмотрите на другие холмы: вашим взорам повсюду представятся пустые пространства, на которых местами виднеются только развалины и сады. Форум, на котором римский народ собирался для того, чтоб издавать свои законы и выбирать своих должностных лиц, частью обнесен загородкой для разведения овощей, частью служит пастбищем для свиней и буйволов. Публичные и частные здания, строившиеся на вечные времена, превратились в разбросанные по земле обломки, похожие на члены тела какого-то могучего гиганта, а разрушение становится еще более поразительным, когда взглянешь на великолепные остатки прежнего величия, уцелевшие от ударов времени и фортуны".

Эти остатки подробно описал Поджио, принадлежавший к числу тех писателей, которые впервые возвысили свои взоры от памятников легендарного суеверия до памятников суеверия классического. 1. Кроме моста, арки, гробницы и пирамиды Цестия, он нашел в соляном амбаре Капитолия уцелевший со времен республики двойной ряд сводов, на которых было написано имя Катулла и которые свидетельствовали о его щедрости. 2. Он указывает на более или менее сохранившиеся остатки одиннадцати храмов, начиная с вполне уцелевшего Пантеона и кончая тремя арками и мраморной колонной, оставшимися от того храма Мира, который был построен Веспасианом после окончания междоусобных войн и после его победы над иудеями. 3. Автор опрометчиво определяет цифрой семь число тех thermae[46], которые пришли в такое разрушение, что нет возможности понять назначение и распределение их различных частей; но бани Диоклетиана и Антонина Каракаллы еще носили имена своих основателей и приводили в изумление любознательного зрителя, который, замечая прочность и громадность этих сооружений, разнообразие мраморов, вышину и многочисленность колонн, сопоставлял пользу и важность этих построек с потраченными на них физическими усилиями и денежными суммами. От бань Константина, Александра и Домициана или, верней, Тита до сих пор сохранились некоторые следы. 4. Что касается триумфальных арок Тита, Севера и Константина, то уцелели вполне не только самые постройки, но и сделанные на них надписи; одна развалившаяся арка была удостоена названия Траяновской, а две арки, стоявшие в то время на Фламиниевой дороге, были посвящены менее благородным именам Фаустины и Галлиена. 5. Описав великолепие Колизея, Поджио мог бы не заметить маленького амфитеатра, который был построен из кирпича, по всему вероятию, для преторианского лагеря; то место, на котором прежде стояли театры Марцелла и Помпея, было большей частью занято публичными и частными зданиями, а в том, что оставалось от цирков Агонального и Большого, едва ли можно что-либо различить, кроме их положения и внешней формы. 6. Колонны Траяна и Антонина еще стояли на своих местах, но египетские обелиски были разбиты в куски или были погребены в земле. От созданных руками художников богов и героев остались только одна конная статуя из позолоченной бронзы и пять мраморных фигур, из которых самые замечательные два коня – Фидия и Праксителя. 7. Мавзолеи или надгробные памятники Августа и Адриана не могли совершенно исчезнуть; но первый из них имел вид земляной насыпи, а второй превратился в настоящую крепость под именем замка св. Ангела. Если к этому прибавить несколько разбросанных и неизвестно с какой целью воздвигнутых колонн, то этим и ограничатся остатки древнего города, так как признаки позднейшей постройки ясно видны на городских стенах, которые имели десять миль в окружности, вмещали в себя триста семьдесят пять башенок и имели тринадцать ворот.

Поджио писал этот грустный очерк более чем через девятьсот лет после падения западной империи и даже после падения королевства, основанного в Италии готами. Продолжительный период общественных бедствий и анархии, в течение которого могущество, искусства и богатство покинули берега Тибра, не был в состоянии восстановить прежнее великолепие Рима или прибавить к нему новые украшения; а так как все, что входит в сферу человеческой деятельности, неизбежно вступает на попятный путь, если не двигается вперед, то понятно, что каждое из следующих столетий довершало разрушение старинных сооружений. Чтобы измерить постепенность этого разрушения и выяснить, в каком положении находилось каждое из древних зданий в каждую историческую эпоху, пришлось бы взяться за бесконечную и бесполезную работу; поэтому я ограничусь двумя замечаниями, которые послужат предисловием к краткому исследованию общих причин и последствий упадка. 1. За двести лет перед тем, как Поджио красноречиво изливал свою скорбь, один анонимный писатель составил описание Рима. По своему невежеству он, быть может, называл странными и вымышленными именами те же самые предметы, о которых говорил Поджио. Тем не менее у этого варварского топографа были глаза и уши; он мог видеть остатки зданий и мог прислушиваться к народным преданиям; он ясно перечисляет семь театров, одиннадцать бань, двенадцать арок и восемнадцать дворцов, из которых многие исчезли до того времени, как стал писать Поджио. Многие из самых великолепных древних сооружений, как кажется, сохранялись долго, а причины разрушения действовали с самой сильной и постоянно возраставшей энергией в тридцатом и четырнадцатом столетиях. 2. То же замечание применимо к трем последним столетиям, и мы стали бы тщетно отыскивать тот Septizonium Севера, который был прославлен Петраркой и антиквариями шестнадцатого столетия. Пока римские здания были целы, они могли устоять против первых, хотя бы и чрезвычайно сильных ударов, благодаря прочности своего материала и соразмерности всех своих частей; но когда арки и колонны расшатались, от них стали отваливаться обломки при самом легком сотрясении.

После тщательных исследований я различаю четыре главных причины разрушения Рима, непрерывно действовавшие в течении более тысячи лет: I) Повреждения, наносимые временем и природой. II) Нападения варваров и христиан. III) Хорошее и дурное употребление, на которое шли материалы построек. IV) Домашние распри римлян.

I. Благодаря своему искусству человек способен сооружать памятники гораздо более долговечные, чем его собственное существование; но эти памятники так же бренны и непрочны, как он сам, а в беспредельном течении времен и его жизнь, и плоды его трудов занимают лишь одно мгновение. Впрочем, не легко установить пределы долговечности для несложного и прочного сооружения. Пирамиды возбуждали удивление в древних народах и еще в ту пору считались уцелевшими от древнейших времен диковинами; сто поколений исчезло, как исчезают осенние листья исчезли фараоны и Птолемеи, цезари и калифы, а те же пирамиды все еще непоколебимо возвышаются над разлившимися водами Нила. Здание, в состав которого входят различные небольшие сооружения, легче подвергается повреждениям и скорей приходит в упадок, а медленное разрушительное действие времени ускоряется бурями и землетрясениями, пожарами и наводнениями. И атмосфера города, и его почва, без сомнения, подвергались внутренним сотрясениям, и высокие римские башни пошатнулись со своего фундамента; но семь холмов, как кажется, не возвышаются над одной из больших внутренних впадин земного шара и ни в какую эпоху своего существования город не делался жертвой тех конвульсий природы, которые в Антиохии, Лиссабоне и Лиме обращали в несколько минут в прах то, что было создано трудом многих поколений. Огонь – самое могучее орудие жизни и смерти; его разрушительная сила может быть приведена в действие и может быстро увеличиваться по воле или по небрежности людей, и бедствиями этого рода отмечен каждый из периодов римской истории. Достопамятный пожар, который был преступлением или несчастьем Неронова царствования, продолжался, хотя и не с одинаковой яростью, от шести до девяти дней. Бесчисленные дома, скученные в узких и извилистых улицах, сделались жертвами пламени, а когда пожар прекратился, только четыре из четырнадцати городских кварталов оказались невредимыми; три квартала были совершенно уничтожены, а семь были обезображены дымящимися остатками не вполне сгоревших зданий. Когда империя находилась на вершине своего могущества, метрополия восстала из пепла в новой красе; но престарелые жители скорбели о невознаградимой утрате произведений греческого искусства, победных трофеев и памятников самой отдаленной или баснословной древности. В эпоху бедствий и анархии каждая рана смертельна, каждая утрата невознаградима и ни заботливость правительства, ни предприимчивость частных лиц неспособна загладить понесенных потерь. Впрочем, можно указать две причины, по которым действие огня более разрушительно в городе, который процветает, чем в городе, который находится в упадке. I. Самые горючие строительные материалы – кирпич, дерево и металлы – прежде всего уничтожаются огнем или обращаются в слитки; но пламя не причиняет большого вреда, охватывая голые стены или оставшиеся без всяких внешних украшений массивные арки. II. Искра всего легче производит пожар в жилищах простого народа; но после того, как огонь уничтожил эти жилища, уцелевшие большие здания остаются одинокими среди пустого пространства и уже не подвергаются никакой опасности. По причине своего географического положения Рим нередко страдал от наводнений. Не исключая самого Тибра, все потоки, спускающиеся с обеих сторон Апеннин, имеют недлинное и неправильное течение; речки, неглубокие в жаркую летнюю пору, превращаются осенью или зимой в стремительные потоки от дождей или от таяния снегов. Когда противный ветер гонит назад воды, текущие в море, и когда для этих вод нет достаточного простора в русле реки, они выходят из своих берегов и беспрепятственно заливают соседние равнины и города. Вскоре после триумфа, которым закончилась первая Пуническая война, вода в Тибре поднялась от необыкновенно сильных дождей, и наводнение, превзошедшее все прежние разлития Тибра и своей продолжительностью, и своим объемом, разрушило все здания, какие стояли ниже римских холмов. Сообразно с условиями почвы здания разрушались или от того, что вода внезапно уносила их, или от того, что она долго подкапывалась под их фундамент. В царствование Августа повторилось такое же несчастье; своевольная река снесла стоявшие на ее берегах дворцы и храмы, а после того как император очистил и расширил заваленное развалинами русло; его преемникам пришлось предотвращать такую же опасность и предпринимать такие же работы. Намерение отвести в другое русло воды Тибра или впадающих в него речек долго встречало препятствия в предрассудках и в интересах местного населения, а польза, которую принесло его запоздалое и неполное исполнение, не вознаградила ни труда, ни расходов. Приобретение владычества над течением реки было одной из самых славных и самых важных побед, какие когда-либо одерживались людьми над своеволием природы, а если Тибр мог совершать такие страшные опустошения при энергичных и предприимчивых правителях, то кто был бы в состоянии предотвратить или кто был бы в состоянии перечислить все подобные бедствия, постигшие Рим после падения западной империи? В конце концов, само зло послужило для себя исцелением: массы мусора и смытая с холмов земля подняли площадь Рима, как полагают, на четырнадцать или на пятнадцать футов выше прежнего уровня и теперешний город реже подвергается наводнениям.

II. Писатели всех наций, приписывавшие разрушение римских памятников готам и христианам, не потрудились расследовать, в какой мере те и другие были воодушевлены жаждой разрушения и в какой мере они располагали средствами и свободным временем для удовлетворения этой жажды. В предшествующих томах этой истории я описал торжество варварства и религии, а теперь вкратце укажу на действительную или воображаемую связь между этим торжеством и разрушением Рима. Наша фантазия способна создать или усвоить приятный для нее вымысел, будто готы и вандалы вышли из Скандинавии, горя желанием отомстить за бегство Одина, разорвать цепи, наложенные на человеческий род, и наказать притеснителей, будто они намеревались сжечь памятники классической литературы и ввести свою национальную архитектуру взамен полуразрушившихся сооружений тосканского стиля и коринфского. Но на самом деле северные завоеватели не были ни достаточно дики, ни достаточно просвещенны, чтобы замышлять такие опустошения и такое отмщение. Скифские и германские пастухи воспитались на службе в римских армиях, от которых научились дисциплине и с которыми вступили в борьбу, потому что знали их слабость; вместе с знанием латинского языка они усвоили привычку уважать римское имя и права Рима на верховенство, и хотя они не были способны вступать в соперничество с искусствами и литературными произведениями более просвещенной эпохи, они были более склонны восхищаться этими произведениями, чем задумывать их уничтожение. Во время непродолжительного обладания богатой и не оказывавшей никакого сопротивления столицей солдаты Алариха и Гейзериха давали полную волю страстям, свойственным победоносной армии; предаваясь необузданному удовлетворению сладострастия или жестокосердия, они искали таких богатств, которые нетрудно унести с собой, а бесплодное разрушение зданий, воздвигнутых консулами и цезарями, не могло ни льстить их гордости, ни доставлять им удовольствие. К тому же они дорожили каждой минутой: готы очистили Рим на шестой день после своего вступления, [47] а вандалы – на пятнадцатый[48] и хотя несравненно труднее строить, чем разрушать, от их быстрого нашествия едва ли много пострадали прочные древние постройки. Не лишним будет напомнить, что и Аларих, и Гензерих, по-видимому, были расположены щадить римские здания, что под благотворным управлением Феодориха[49] прочность и красота этих зданий оставались неприкосновенными и что минутное ожесточение Тотилы[50] было обезоружено и его собственной совестью, и советами его друзей и врагов. Обвинение, необоснованно взведенное на варваров, может быть перенесено на римских католиков. Статуи, алтари и капища демонов внушали им отвращение, и потому понятно, что, когда они сделались полными хозяевами Рима, они с усердием и с настойчивостью стали уничтожать все, что напоминало об идолопоклонстве их предков. Разрушение восточных храмов[51] могло служить для них достойным подражания примером, а для нас может служить аргументом, подкрепляющим наше мнение, и нет ничего неправдоподобного в том, что в этом разрушении некоторая доля вины или заслуга принадлежала римским новообращенным. Впрочем, их отвращение ограничивалось памятниками языческого суеверия, а светские здания, предназначенные для деловых занятий или для публичных увеселений, могли оставаться невредимыми, не оскорбляя ничьих верований и не причиняя никакого скандала. Новая религия была введена не шумно выраженной народной волей, а декретами императоров и сената, и потому, что этого требовал дух времени. В среде христианских иерархий самыми благоразумными и менее всех зараженными фанатизмом обыкновенно были римские епископы, и нет никаких положительных обвинений, которые можно бы было противопоставить той заслуге, что эти епископы сберегли великолепное здание Пантеона, превратив его в христианский храм.

III. Ценность всякого предмета, удовлетворяющего человеческие нужды или доставляющего людям удовольствие, зависит от его содержания и внешней формы, от материала, из которого он сделан, и от искусства, с которым он сделан. Его продажная цена зависит от того, как велико число людей, способных приобрести его и пользоваться им, от того, как обширен рынок, на котором он предлагается в продажу, и, следовательно, от того, как велики удобства или трудности перевозки, зависящие от свойства самого предмета, от места, на котором он находится, и от других случайных условий. Варварские завоеватели Рима мгновенно завладели плодами труда и сокровищами, накоплявшимися в течение многих столетий; но их взоры привлекало только то, что могло быть предметом немедленного потребления, и они равнодушно относились ко всему, чего нельзя было увезти из города на готских повозках или на кораблях вандалов. Золото и серебро были главными предметами их алчности, так как при самом малом объеме эти металлы служат во всякой стране самым удобным средством для приобретения плодов чужого труда и чужой собственности. Сделанная из этих драгоценных металлов ваза или статуя могла прельстить какого-нибудь тщеславного варварского вождя; но более грубая толпа солдат не обращала никакого внимания на внешнюю форму и ценила только материал, а расплавленные слитки не трудно было немедленно обратить в ходячую в империи монету. Те из грабителей, которые были менее предприимчивы или менее счастливы в своих поисках, довольствовались менее ценной добычей – бронзой, свинцом, железом и медью; что уцелело от готов и вандалов было разграблено греческими тиранами, а император Констанс во время своего хищнического посещения Рима снял с кровли Пантеона бронзовые плиты. Римские здания были чем-то вроде обширной руды, доставлявшей самые разнообразные металлы; первоначальный труд добывания материалов уже был окончен; металлы были очищены и вылиты в форму; мраморы были обточены и вышлифованы, а после того, как иноземные и домашние грабители насытились, то, что от них уцелело, еще могло идти в продажу, если бы можно было найти покупателей. С древних памятников были сняты их дорогие украшения, но римляне были готовы собственноручно разрушать арки и стены, если прибыль превышала расходы на рабочих и на перевозку. Если бы Карл Великий перенес в Италию столицу Западной империи, его гений стремился бы к реставрированию, а не к разрушению того, что было сооружено цезарями; но политические соображения заставили французского монарха жить среди германских лесов; его любовь к изящному могла быть удовлетворена только дальнейшим опустошением Рима, и он украсил вновь построенный в Аахене дворец мраморами, вывезенными из Равенны и Рима. Через пятьсот лет после Карла Великого самый мудрый и самый просвещенный из монархов своего времени король Сицилии Роберт добывал из Рима точно такой же строительный материал, пользуясь удобствами его перевозки по Тибру и морем, а Петрарка с негодованием скорбел о том, что из недр древней столицы мира удовлетворялось нерадивое влечение Неаполя к роскоши. Впрочем, такие случаи насильственного захвата или покупки были редки в более древние времена, и римляне могли бы без всяких конкурентов употреблять остатки древних зданий на свои общественные или личные нужды, если бы эти здания не были большей частью бесполезны и для города, и для его жителей по причине своей внешней формы и своего положения. Стены занимали прежнюю окружность, но город спустился с семи холмов на Campus Martius и некоторые из самых великолепных зданий, устоявшие от всех невзгод, стояли одинокими вдали от человеческих жилищ. Дворцы сенаторов уже не подходили к нравам и к денежным средствам тех, к кому они перешли по наследству; жители отвыкли от бань и от портиков; в шестом столетии прекратились публичные зрелища, которые прежде устраивались в театрах, в амфитеатрах и в цирке; некоторые из храмов были приспособлены к требованиям господствующего культа; но христианские церкви вообще предпочитали священную внешнюю форму креста, а требования моды или благоразумные соображения установили особый модель для постройки монашеских келий и монастырских зданий. Число этих благочестивых заведений до крайности размножилось под церковным управлением; в городе развелось сорок мужских монастырей, двадцать женских монастырей и шестьдесят капитулов и коллегий для каноников и священников, а эти заведения вместо того, чтобы восполнять в десятом столетии убыль населения, лишь усиливали ее. Но между тем как внешняя сторона старинной архитектуры находилась в пренебрежении у народа, неспособного ценить ее пользу и красоту, находившийся в изобилии строительный материал шел на удовлетворение нужд населения или требований суеверия; даже самые великолепные колонны ионического и коринфского ордеров, даже самые роскошные паросские и нумидийские мраморы, быть может, шли на постройку какого-нибудь монастыря или конюшни. Расхищения, которые ежедневно совершаются турками в греческих и в азиатских городах, могут служить печальным примером такого опустошения, и только одному Карлу Пятому, употребившему камни Септизония на сооружение великолепного здания в честь св. Петра, можно извинить участие в постепенном разрушении римских памятников. Как бы ни были уродливы обломки и развалины этих памятников, на них все-таки можно бы было смотреть с удовольствием или с сожалением; но мраморы не только были большей частью сдвинуты с прежнего места и утратили прежнюю внешнюю форму, но были бесследно уничтожены; из них выжигали известь для цемента. Со времени прибытия Поджио в Рим в его глазах исчез храм Согласия вместе с многими другими капитальными зданиями, а в одной эпиграмме того времени высказывалось основательное и благочестивое опасение, что если и впредь так будут обходиться с древними памятниками, эти памятники окончательно исчезнут. Малочисленность римлян была единственной задержкой для их требований и для их хищничества. Петрарка, быть может, увлекался своей фантазией, когда говорил о многочисленности римского населения, но я не решаюсь верить, что даже в четырнадцатом столетии там было не более тридцати трех тысяч жителей. Если с того времени до царствования Льва Десятого население возросло до восьмидесяти пяти тысяч, то это увеличение числа граждан, без сомнения, было пагубно для городских древностей.

IV. Я отложил к концу самую важную и самую сильную причину разрушения – внутренние распри самих римлян. Под владычеством греческих и французских императоров, внутреннее спокойствие города нарушалось хотя и частыми, но случайно возникавшими мятежами. С тех пор как преемники Карла Великого утратили свое могущество, то есть с начала десятого столетия, возникают те личные распри, необузданность которых безнаказанно нарушала требования законов и Евангелия и не уважала ни величия отсутствовавшего монарха, ни присутствия и личности наместника Христова. В течение мрачного пятисотлетнего периода времени Рим беспрестанно делался жертвой кровавых распрей между знатью и народом, между гвельфами и гибеллинами, между Колонна и Орсини, и хотя много подробностей, относящихся к этим событиям, или не дошло до нашего сведения, или недостойно внимания историка, я все-таки указал в двух предшествующих главах, какие были причины и последствия этих общественных смут. В то время, когда всякая ссора разрешалась мечом и когда нельзя было вверять свою жизнь или свою собственность охране бессильных законов, влиятельные граждане брались за оружие для собственной защиты или для нападения на внутренних врагов, которых они боялись или ненавидели. За исключением одной Венеции, во всех свободных итальянских республиках существовали такие же опасности и принимались такие же меры предосторожности, и аристократия присвоила себе право укреплять свои дома и строить крепкие башни, способные выдержать внезапное нападение. Города наполнились такими укрепленными зданиями, а по тому, что делалось в Лукке – в которой было триста башен и было издано постановление, ограничивавшее вышину этих башен восьмьюдесятью футами, – можно составить себе понятие о том, что делалось в более богатых и более многолюдных центрах. Когда сенатор Бранколлеоне приступил к восстановлению внутреннего спокойствия и правосудия, он начал – как было ранее замечено – с того, что разрушил в Риме сто сорок башен, а в последние дни анархии и смут, происходивших в царствование Мартина Пятого, в одном из тринадцати или четырнадцати городских кварталов еще были в целости сорок четыре таких башни. К таким зловредным целям очень легко приспособлялись развалины древних зданий; храмы и арки доставляли широкую и прочную опору новым постройкам из кирпича и камня, и мы можем для примера указать на башни, построенные на триумфальных арках Юлия Цезаря, Тита и Антонинов. При помощи небольших приспособлений театр, амфитеатр или мавзолей превращался в крепкую и обширную цитадель. Едва ли нужно напоминать, что мола Адриана получила название и внешний вид замка св. Ангела, что Септизоний Севера был способен выдержать нападение королевской армии, что гробница Метеллы исчезла под сделанными над ней надстройками, что семейства Савелли и Орсини заняли театры Помпея и Марцелла и что эти некрасивые крепости мало-помалу превратились в роскошные и изящные итальянские дворцы. Даже вокруг церквей складывались запасы оружия и строились укрепления, а стоявшие на крыше храма св. Петра военные машины наводили страх на Ватикан и позорили христиан. Все что обносится укреплениями подвергается нападению, а все что подвергается нападению может быть разрушено. Римляне решили, что если им удастся отнять у пап замок св. Ангела, они издадут публичный декрет об уничтожении этого памятника рабства. Все воздвигнутые для обороны сооружения подвергались осаде, а при каждой осаде усердно употреблялись в дело всякие средства и всякие машины, способные разрушить эти сооружения. Рим, оставшийся после смерти Николая Четвертого без монарха и без сената, был в течение шести месяцев жертвой неистовств междоусобной войны. "Дома – говорил живший в ту пору кардинал и поэт – разрушались тяжелыми и громадными камнями, которые летели с необыкновенной быстротой, стены пронизывались выстрелами из таранов; башен не было видно из-за огня и дыма, а нападающие воодушевлялись алчностью и злобой". Тирания законов довершила разорение, и приверженцы то одной, то другой партии удовлетворяли свою неразборчивую на средства и безрассудную злобу, разрушая до основания дома и замки своих противников. Сравнивая дни неприятельских нашествий с веками внутренних раздоров, мы приходим к заключению, что эти последние были гораздо более пагубны для города, а наше мнение подтверждается свидетельством Петрарки. "Взгляните – говорит поэт-лауреат – на развалины Рима, на эти признаки его прежнего величия! Ни время, ни варвары не могут ставить себе в заслугу такое страшное разрушение: оно было совершено гражданами самого Рима, самыми знаменитыми из его детей, и ваши предки (он это писал одному аристократу из рода Аннибальди) совершили при помощи таранов то, чего не был в состоянии сделать пунический герой своим мечом". Две последние из указанных нами причин разрушения усиливали влияние одна другой, так как разрушенные междоусобной войной дома и башни постоянно требовали новых строительных материалов, которые извлекались из древних памятников.

Каждое из этих общих замечаний применимо к амфитеатру Тита, получившему название Колизея, по причине своей обширности или потому, что там стояла колоссальная статуя Нерона; если бы это здание не имело других врагов, кроме времени и природы, оно, быть может, могло бы заявлять притязание на вечное существование. Любознательные антикварии, рассчитавшие, сколько там помещалось зрителей, расположены верить, что над верхним рядом каменных ступенек возвышались в несколько этажей деревянные галереи, которые были несколько раз жертвами пожара и снова отстраивались императорами. Все, что имело цену, что было нетрудно переносить и что не принадлежало к предметам культа – статуи богов и героев и другие дорогие скульптурные украшения, вылитые из бронзы или усеянные серебряными и золотыми листьями, – сделалось прежде всего другого жертвой завоевания или фанатизма, удовлетворяя алчность варваров или христиан. В массивных камнях, из которых сложены стены Колизея, видно немало пробоин, а причину этого объясняют при помощи следующих двух правдоподобных догадок. Эти камни были прикреплены один к другому медными или железными болтами, а от глаз хищников не ускользнула ценность и этих менее дорогих металлов, пустое внутреннее пространство было превращено в рынок; в одном из древних описаний города говорится о ремесленниках, расположившихся в Колизее, а пробоины в стене были сделаны или расширены для того, чтобы втыкать в них жерди, на которых эти торговцы устраивали свои лавки или палатки. На оставшийся без всяких внешних украшений амфитеатр Флавиев смотрели с уважением и с удивлением приходившие с севера пилигримы, а их грубый энтузиазм выразился в следующих, обратившихся в поговорку, словах, которые были внесены в восьмом столетии почтенным Ведой в его сочинения: "Пока будет существовать Колизей, будет существовать и Рим; когда погибнет Колизей, погибнет и Рим, а когда погибнет Рим, погибнет и весь мир". По правилам новейшего военного искусства Колизей не мог бы быть избран местом для постройки крепости, так как над ним господствуют три холма; но его прочные стены и своды могли устоять под выстрелами осадных машин; внутри его мог помещаться многочисленный гарнизон, между тем как приверженцы одной партии занимали Ватикан и Капитолий, приверженцы другой укреплялись в Латеранском дворце и в Колизее.

То, что мы сказали ранее об отмене древних римских зрелищ, не должно быть принимаемо без всяких исключений, так как устройство во время карнавала игр на Тестацейской горе и в Агональном цирке было регулировано законом, или городскими обычаями. Сенатор председательствовал на этих играх с большой пышностью; он назначал и раздавал награды, состоявшие из золотого кольца или из так называемого pallium’a [52], сделанного из шерстяной или из шелковой материи. Потребные на этот предмет ежегодные расходы покрывались налогом с иудеев, а к беганию взапуски, к конским скачкам и к состязанию на колесницах присоединялись более благородные бои на копьях и турниры, в которых принимали участие семьдесят два юных римлянина. В 1332 году был устроен в самом Колизее бой быков, по примеру мавров и испанцев, а в дневнике одного современного писателя ярко обрисованы нравы того времени. Для зрителей было поставлено достаточное число скамеек, а прокламация, которую распространяли на всем пространстве, отделяющем Рим от Римини и от Равенны, приглашала людей благородного происхождения выказать свое искусство и мужество в этом опасном состязании. Знатные римские дамы разделились на три отряда и поместились на трех галереях, которые были на этот день (3 сентября) обтянуты красной шерстяной материей. Прекрасная Jacova di Rovere шла во главе затибрских дам, принадлежавших к той чистой, туземной расе, которая и до сих пор сохранила черты лица и характера древних римлянок. Остальные городские дамы по обыкновению принадлежали или к партии Колонна, или к партии Орсини; обе партии гордились многочисленностью и красотой своих женщин; один историк превозносил красоту Савеллы Орсини, а Колонна сожалели об отсутствии самой юной представительницы их рода, вывихнувшей себе ногу в саду Нероновой башни. Один из пожилых и почтенных граждан назначал по жребию очередь бойцов, которые выходили на арену для борьбы с рассвирепевшим быком пешими и, как кажется, без всякого другого оружия, кроме копья. Наш летописец отметил имена, значки и девизы двадцати самых выдающихся рыцарей. В этом числе находятся имена самых знатных жителей Рима и церковной области – Малатеста, Полента, Делла Валле, Кафарелло, Савелли, Капоччио, Конти, Аннибальди, Альтиери, Кореи; их значки соответствовали их личным вкусам или их положению; их девизы выражали надежду или отчаяние и дышали любовною страстью и мужеством. "Я здесь одинок подобно младшему Горацию", – признавался неустрашимый иноземец; "я живу в печали" – было девизом вдовца; "я горю под пеплом" – было девизом скромного влюбленного; "я обожаю Лавинию или Лукрецию" – этими двусмысленными словами выражалась вновь возникшая любовь; "моя преданность так же чиста" – было девизом того, кто избрал для себя белый цвет; "кто сильнее меня?" – спрашивал тот, для кого служила девизом львиная шкура; "если я утону в крови, как будет приятна такая смерть", – это было желание свирепого мужества. Из гордости или из осторожности Орсини не хотели выходить на арену, на которой подвизались трое из их наследственных соперников, указывавших в своих девизах на величие имени Колонна: "я могуч даже в грусти"; "я столько же могуч, сколько велик", "если я погибну, и вы (то есть зрители) погибнете вместе со мной"; по мнению одного современного писателя, эти слова были намеком на то, что другие знатные роды были подданными Ватикана, но одни Колонна служили опорой для Капитолия. Происходившие в амфитеатре бои были опасны и кровопролитны. Каждый из бойцов выступал в свою очередь на арену для борьбы с быком, и следует полагать, что победа была на стороне четвероногих животных, так как на месте легло не более одиннадцати быков, между тем как на стороне их противников было девять раненых и восемнадцать убитых. Некоторым из самых знатных семейств приходилось оплакивать понесенные утраты; но пышные похороны, происходившие в церквах св. Иоанна Латеранского и св. Марии Маджиоре, служили для народа новым праздничным развлечением. Конечно не в таких боях должны были бы проливать свою кровь римляне; но порицая их безрассудство, мы должны отдать справедливость их мужеству, и те знатные добровольцы, которые выставляли напоказ свою пышность и рисковали своей жизнью перед глазами своих возлюбленных, возбуждают в нас более благородное сочувствие, чем те тысячи пленников и преступников, которых нужно было силою тащить на место побоища.

Впрочем, из Колизея редко делалось такое употребление и устроенное в нем публичное зрелище, о котором только что шла речь, едва ли не было единственным; жители постоянно нуждались в строительном материале, который могли добывать из Колизея беспрепятственно или со спокойной совестью. В четырнадцатом столетии состоялось позорное соглашение, признававшее за приверженцами обеих партий право пользоваться камнями из Колизея, а Поджио скорбел о том, что безрассудные римляне большей частью выжигали из этих камней известь. Чтоб положить конец этим злоупотреблениям и чтоб предотвратить преступления, которые могли совершаться в ночное время в этом уединенном и мрачном убежище, Евгений Четвертый окружил его стеной и издал долго сохранявшуюся в подлиннике хартию, которую предоставлял монахам соседнего монастыря, и место, на котором был выстроен Колизей, и самое здание. После его смерти стена была разрушена возмутившимся народом, и если бы этот народ сам относился с уважением к этому благородному памятнику величия его предков, то можно бы было одобрить постановленное им решение, что Колизей никогда не может сделаться чьей-либо частной собственностью. Внутренность здания потерпела повреждения, но в половине шестнадцатого столетия, которая была эпохой изящного вкуса и учености, еще была совершенно цела внешняя окружность здания в тысячу шестьсот двенадцать футов и еще были видны три ряда арок (по восьмидесяти в каждом), достигавших высоты ста восьми футов. Виновниками разрушения, до которого Колизей доведен в настоящее время, были племянники Павла Третьего, и посещающие дворец Фарнезе путешественники должны проклинать этих князей-выскочек за их святотатство и роскошь. Такого же упрека достойны Барберини, и при каждом возведении нового папы на престол можно было опасаться таких же посягательств, пока Колизей не был поставлен под охрану религии самым просвещенным из римских первосвященников Бенедиктом Четырнадцатым, который объявил священным то место, где гонения и вымысел проливали кровь стольких христианских мучеников.

Когда Петрарка в первый раз наслаждался осмотром тех памятников, которые даже в своих разбросанных развалинах превосходят все, что о них рассказывают самые красноречивые описания, его поразило удивлением беспечное равнодушие самих римлян, когда он убедился, что, за исключением его друга Риенци и одного из Колонна, местные аристократы и уроженцы были менее близко знакомы с римскими древностями, чем иноземец с берегов Роны, это открытие внушило ему не гордость, а смирение. О невежестве и легковерии римлян можно судить по составленному в начале тринадцатого столетия описанию города; я не буду останавливаться на многочисленных ошибках относительно названий и указаний местности и ограничусь легендой о Капитолии, которая вызовет на устах читателя улыбку презрения и негодования. "Капитолий, – говорит анонимный автор описания, – так назван потому, что стоит во главе всего мира; там когда-то жили консулы и сенаторы, управлявшие городом и всеми земными странами. Окружавшие его толстые и высокие стены были покрыты хрусталем и золотом, а их крыша была украшена самой роскошной и самой изящной резьбой. Ниже цитадели стоял золотой дворец, который был большей частью украшен драгоценными каменьями и по своей цене мог равняться третьей части всего мира. Там были поставлены в ряд статуи всех провинций и у каждой статуи висел на шее небольшой колокольчик; а искусство и магия дошли в ту пору до того, что как только которая-нибудь из провинций восставала против Рима, изображавшая эту провинцию статуя поворачивалась в ее сторону лицом, колокольчик начинал звонить, прорицатель Капитолия возвещал о совершившемся чуде и сенат был предупрежден об угрожавшей опасности". В том же описании приведен другой, хотя и менее важный, но не менее нелепый факт; он касается тех двух мраморных коней, которых вели два совершенно раздетых юноши и которые были впоследствии перенесены из бань Константина на Квиринальский холм. Автор говорит, что эти кони были произведениями Фидия и Праксителя; ему можно бы было извинить за неосновательное предложение, если бы он не перенес тех двух греческих скульпторов, почти через четырехсотлетний промежуток времени, из века Перикла в век Тиберия, и если бы он не превратил их в двух философов или чародеев, которые выдавали свою наготу за символ истины и знания, описывали императору все, что он делал в самой глубокой тайне, и, отказавшись от всяких денежных наград, просили как чести позволения оставить потомству этот памятник своего искусства. Так сильно увлекавшиеся магией римляне были равнодушны к красотам искусства; Поджио видел в Риме только пять статуй, а множество других статуй, случайно или с намерением погребенных под развалинами, было откопано, к счастью, уже в ту более позднюю пору, когда произведениям искусства уже не грозила никакая опасность и когда люди были более просвещенны. Изображение Нила, которое служит в настоящее время украшением для Ватикана, было найдено работниками, копавшими землю в винограднике подле храма или монастыря Минервы; но владельцу так надоели посещения любопытных, что он снова закопал в землю этот ни на что негодный кусок мрамора. Открытие Помпеевой статуи, имевшей десять футов в вышину, послужило поводом для процесса. Она была отыскана под стеной, разделявшей владения двух соседей; справедливый судья решил, что для удовлетворения обоих владельцев следует отделить голову от туловища, и этот приговор был бы приведен в исполнение, если бы вмешательство одного кардинала и щедрость папы не спасли римского героя от варварства его соотечественников.

Но мрак невежества мало-помалу рассеялся, и мирное управление Мартина Пятого и его преемников, восстановив внутренний порядок в церковной области, реставрировало те здания, которые были украшением Рима. Эти улучшения, начавшиеся с пятнадцатого столетия, не были натуральным продуктом свободы и промышленной деятельности. Главная и самая естественная причина возникновения обширных городов заключается в трудолюбии и многочисленности окрестного населения, доставляющего горожанам съестные припасы, сырой материал для фабричного производства и средства для ведения вывозной торговли. Но большая часть римской Кампании доведена до положения бесплодной и незаселенной пустыни; обширные поместья римских князей и духовенства обрабатываются ленивыми руками бедных и не имеющих других средств существования вассалов, а плоды скудных урожаев или сберегаются, или вывозятся за границу теми, в чьих руках находится хлебная торговля. Другая, более искусственная, причина процветания столиц заключается в том, что там имеют постоянное местопребывание монархи, что там тратятся большие суммы на содержание пышного двора и что туда стекаются доходы с провинций. Но провинции и получавшиеся с них доходы были утрачены при разрушении империи, и хотя Ватикан умел направлять в Рим небольшие потоки серебра из Перу и золота из Бразилии, он мог, кроме того, рассчитывать только на доходы кардиналов, на плату за требы, на добровольные приношения пилигримов и на остаток церковных налогов; впрочем, и этих небольших и необеспеченных денежных средств было достаточно для того, чтоб придворные и горожане могли жить в праздности. По многолюдности Рим далеко отстает от больших европейских столиц; в нем не более ста семидесяти тысяч жителей, а внутри обширного пространства, обнесенного городской стеной, семь холмов большею частью покрыты или виноградниками, или развалинами. Красотою и великолепием своих новейших зданий город обязан злоупотреблениям правительства и влиянию суеверия. Каждое избрание нового папы (за редкими исключениями) сопровождалось быстрым возвышением нового семейства, которое бездетный папа обогащал на счет церкви и страны. Дворцы этих счастливых племянников принадлежат к числу самых роскошных памятников изящества и рабства; архитектура, живопись и ваяние тратили на них все свои лучшие силы, а их галереи и сады украшены самыми дорогими произведениями древности, собранными туда изящным вкусом или тщеславием. Сами папы делали из церковных доходов более приличное употребление, тратя их на пышность католического богослужения; но я не считаю нужным перечислять построенные ими из благочестия алтари, капеллы и церкви, так как блеск этих второстепенных звезд затемняется солнечным блеском Ватикана и названного по имени св. Петра собора – самого великолепного из всех зданий, какие когда-либо предназначались для богослужения. Эти сооружения увековечили славу Юлия Второго, Льва Десятого и Сикста Пятого и вместе с тем свидетельствуют о необыкновенных дарованиях Браманте и Фонтане, Рафаэля и Микеланджело; а вследствие того же влечения к роскоши, которое сказалось в постройке дворцов и храмов, папы старались с одинаковым рвением восстанавливать произведения древности и подражать им. Упавшие обелиски были подняты и поставлены на самых видных местах; из одиннадцати водопроводов, устроенных цезарями и консулами, три были исправлены; под длинными сводами, частью уцелевшими от древности, частью вновь построенными, были проведены искусственные реки, которые изливают внутрь мраморных бассейнов потоки воды, годной для питья и освежающей воздух, а посетитель, торопливо взбирающийся по ступеням храма св. Петра, останавливается при виде колонны из египетского гранита, которая стоит между двумя высокими и вечно бьющими фонтанами и имеет в вышину сто двадцать футов. Усердие антиквариев и ученых близко познакомило нас и с топографией, и с памятниками древнего Рима, а их отдаленных и когда-то варварских северных стран туда стекаются теперь толпы новых пилигримов, для того чтоб осматривать не памятники суеверия, а то, что напоминает о подвигах героев и о всемирном владычестве.

Внимание этих пилигримов и каждого из читателей будет возбуждено историей упадка и разрушения Римской империи, так как в истории человеческого рода не найдется другого столь же величественного и даже столь же страшного зрелища, С разнообразными причинами и с постепенно обнаруживающимися последствиями этого переворота находятся в связи многие из самых интересных исторических явлений, занесенных в человеческие летописи, – с ними находятся в связи: коварная политика цезарей, долго сохранявших названия и внешние формы свободного республиканского управления; бесчинства военного деспотизма; возникновение и введение христианства и его секты; основание Константинополя; раздробление монархии; вторжение и водворение внутри империи германских и скифских варваров; светское законодательство; характер и религия Мухаммеда; светское владычество пап; восстановление западной империи Карлом Великим и ее падение; Крестовые походы, которые предпринимались латинами на Восток; завоевания арабов и турок; падение греческой империи; положение Рима в средние века и совершавшиеся в нем перевороты. Историк может похвалиться важностью и разнообразием описываемых им событий; но, сознавая несовершенство своего труда, он нередко должен в этом винить неполноту самих источников. Среди развалин Капитолия у меня зародилось намерение написать сочинение, которое в течение почти двадцати лет моей жизни служило для меня приятным и постоянным занятием, и как бы оно ни было несовершенно в моих собственных глазах, я наконец представляю его на суд любознательных и беспристрастных читателей.

[45] Хоругвеносец.

[46] Публичные бани.

[47] Эдуард Гиббон Закат и падение Римской империи, том III, стр. 457.

[48] Эдуард Гиббон Закат и падение Римской империи, том IV, стр. 49.

[49] Эдуард Гиббон Закат и падение Римской империи, том IV, стр. 282-284.

[50] Эдуард Гиббон Закат и падение Римской империи, том IV, стр. 544.

[51] Эдуард Гиббон Закат и падение Римской империи, том III, "287-291.

[52] Menage производит слово Pallium от Palmarium, – что совершенно нелепо. Не трудно понять, что это название было перенесено с платья или плаща на материал, из которого было сделано это платье, а затем и на награду, состоявшую из такого материала. (Муратори, диссерт. 33.)