Закат и падение Римской империи Том VII: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Прибытие подкреплений оживило надежды греков и ярко выставило наружу беспечность их западных союзников. Миллионы крестоносцев добровольно шли на неизбежную смерть в степях Анатолии и среди утесов Палестины; но императорская столица была по своему географическому положению неприступна для врагов и легко доступна для друзей, и если бы приморские державы прислали небольшие подкрепления, они спасли бы от гибели остатки римского имени и поддержали бы существование христианской крепости в самом центре оттоманских владений. Однако прибытие вышеупомянутых пяти кораблей было единственной и слабой попыткой спасти Константинополь; к его опасному положению были равнодушны более отдаленные государства, и венгерский посол или, по меньшей мере, посол Хуньяди постоянно находился в турецком лагере для того, чтоб разгонять опасения султана и руководить его военными операциями.

Греки не могли знать, что происходило на тайных заседаниях дивана, однако они были убеждены, что их упорное и неожиданное сопротивление изнурило настойчивость Мехмеда. Султан уже начинал помышлять об отступлении, и осада была бы скоро снята, если бы честолюбивый и завистливый второй визирь не воспротивился коварным советам Калиля-паши, все еще поддерживавшего тайные сношения с византийским двором. Взятие города казалось невозможным, если не будет сделано двойного нападения – и из гавани и с сухого пути; но гавань была неприступна: цепь, которую был загорожен ее вход, охранялась восемью большими кораблями, более чем двадцатью кораблями меньших размеров, несколькими галерами и шлюпками; а турки не только не могли прорваться сквозь эту преграду, но могли опасаться, что этот флот выйдет в море и что им придется вторично выдерживать морскую битву. В этом затруднительном положении гений Мехмеда задумал и привел в исполнение план, отличавшийся поразительною смелостью: он решился перевезти сухим путем более легкие турецкие суда и боевые запасы из Босфора в верхнюю часть гавани. Это было расстояние почти в десять миль; почва была неровная и усеянная густым кустарником, а так как приходилось прокладывать дорогу позади предместья Галаты, то от генуэзцев зависело дать туркам свободный пропуск или истребить их. Но эти себялюбивые торговцы заботились только об одном – чтоб им пришлось погибать после всех, а многочисленность послушных рабочих восполнила недостаток уменья. Выровненная дорога была покрыта широкой настилкой из крепких досок, а чтоб эти доски были более гладки и скользки, их намазали бараньим и воловьим жиром. Восемьдесят пятидесяти- и тридцативесельных легких галер и бригантин были вытащены на берег Босфора, поставлены на колеса и двинуты с места усилиями рабочих и при помощи блоков. У руля и у носа каждого судна стояли два руководителя, или кормчих; паруса развевались от ветра, а рабочие увеселяли себя песнями и радостными возгласами. В течение одной ночи этот турецкий флот с трудом взобрался на возвышенность, проехал по равнине и спустился по покатости на неглубокие воды гавани, куда не могли проникать греческие корабли, более глубоко сидевшие в воде. Существенная важность этой операции была преувеличена с одной стороны страхом, который она навела на греков, с другой стороны – самоуверенностью, которую она внушила туркам; но самый факт очевиден и бесспорен, и о нем рассказывали писатели обеих наций. Древние не раз прибегали к такой же военной хитрости. Оттоманские галеры (я должен еще раз это повторить) были ничто иное, как большие шлюпки, а если мы сравним размеры судов и расстояние, препятствия и средства, то мы, быть может, придем к убеждению, что это распрославленное чудо было повторено в наше собственное время. Лишь только Мехмеду удалось занять верхнюю гавань судами и войсками, он соорудил в самой узкой ее части мост, или, вернее, мол шириною в пятьдесят локтей, а длиною в сто; этот мол был сделан из бочек, связанных между собою бревнами, которые были прикреплены одно к другому железными кольцами, а сверху был наслан солидный пол. На этой плавучей батарее он поставил одну из своих самых больших пушек, между тем как восемьдесят галер приблизились с войсками и штурмовыми лестницами к той более доступной стороне города, с которой Константинополь был взят приступом латинскими завоевателями. Христиан обвиняли в том, что они по небрежности не уничтожили этих сооружений прежде, нежели работы были окончены; но более сильные турецкие батареи принудили христиан прекратить пушечную пальбу, а ночью была сделана попытка сжечь и корабли султана, и построенный им мост. Но бдительность Мехмеда не дозволила грекам приблизиться; их передовые галеоты были потоплены или захвачены неприятелем; сорок самых храбрых итальянских и греческих юношей были безжалостно умерщвлены по приказанию султана, а император не мог облегчить свою скорбь тем, что прибегнул к справедливому, но жестокому отмщению, выставив на городских стенах головы двухсот шестидесяти мусульманских пленников. После сорокадневной осады гибель Константинополя сделалась неизбежной; уменьшившийся числом гарнизон был доведен до изнеможения двойным нападением: укрепления, которые в течении стольких веков выдерживали все неприятельские нападения, были со всех сторон разрушены оттоманской артиллерией; в них было пробито несколько брешей, а подле ворот св. Романа четыре башни были срыты до основания. Для уплаты жалованья своим измученным и готовым взбунтоваться войскам Константин был вынужден обирать церкви, обещаясь возвратить вчетверо более того, что у них брал, а это святотатство вызывало новые упреки со стороны тех, кто не желал соединения церквей. Дух раздора еще уменьшал последние военные силы христиан; генуэзские и венецианские вспомогательные войска соперничали одни с другими из за первенства, а Юстиниани и великий герцог, не заглушившие своего честолюбия в виду общей опасности, обвиняли друг друга в измене и в трусости.

Во время осады Константинополя несколько раз произносились слова "мир" и "капитуляция", и между неприятельским лагерем и столицей несколько раз велись сношения через посредство послов. Гордость императора смирилась в несчастьи, и он согласился бы на всякие мирные условия, совместимые с неприкосновенностью религии и императорской власти. Турецкий султан желал сберечь жизнь своих солдат; он еще сильнее желал достигнуть обладания византийскими сокровищами и исполнял священный долг мусульманина, предоставляя габурам на выбор или обрезание, или уплату дани, или смерть. Корыстолюбие Мехмеда, быть может, удовлетворилось бы ежегодной уплатой ста тысяч дукатов; но его честолюбие стремилось к обладанию столицей Востока; императору он предлагал равноценную замену утраченных владений, а народу – свободу вероисповедания или безопасное удаление из города; но после нескольких бесплодных попыток установить условия мирного договора он объявил о своей решимости или воссесть на константинопольском престоле, или умереть под стенами города. Чувство чести и опасение навлечь на себя общее порицание не дозволили Палеологу отдать город в руки оттоманов, и он решился вести борьбу до последней крайности. Султан употребил несколько дней на приготовления к приступу, а его любимая наука астрология отсрочила гибель греков, указав на 29 мая как на самый благоприятный день для задуманного дела. Вечером 27 мая он сделал свои окончательные распоряжения, собрал военных начальников и разослал по лагерю глашатаев с приказанием объяснять мотивы опасного предприятия и обязанность каждого повиноваться. Страх – главная опора деспотических правительств, и выраженные в восточном стиле угрозы султана предупреждали беглецов и дезертиров, что будь у них птичьи крылья, они все-таки не избежали бы его неумолимого правосудия. Его паши и янычары большею частью происходили от христианских родителей; но усыновления приучали их дорожить честью турецкого имени, и несмотря на то что солдаты постепенно сменялись новыми рекрутами, подражание и дисциплина поддерживали один и тот же дух и в легионах, и в полках, или одах. Мусульман убеждали как следует приготовиться к священному предприятию – очистить душу молитвой, тело – семью омовениями и воздерживаться от пищи до конца следующего дня. Толпа дервишей ходила по палаткам, для того чтоб внушать солдатам желание мученической смерти и чтоб уверять их, что убитые будут наслаждаться вечной юностью среди райских ручьев и садов в объятиях чернооких дев. Впрочем, Мехмед рассчитывал всего более на влияние мирских и видимых наград. Победоносным войскам было обещано двойное жалованье. "Город и его здания, – говорил Мехмед, – принадлежат мне; но я предоставляю вам, в награду за ваше мужество, пленников и добычу, сокровища, заключающиеся в золоте и женской красоте; будьте богаты и счастливы. В моем владении немало провинций: тот неустрашимый солдат, который прежде всех взберется на стены Константинополя, будет награжден управлением самой лучшей и самой богатой из них, а моя признательность осыпет его такими почестями и милостями, которые превзойдут его собственные ожидания". Эти разнообразные и веские мотивы возбудили среди турок общее рвение, заставлявшее их не дорожить жизнью и с нетерпением ожидать боя; их лагерь огласился обычными возгласами мусульман: "Бог един, а Магомет – его пророк", а море и суша осветились разведенными ночью огнями на всем пространстве от Галаты до Семи Башен.

В совершенно ином положении находились христиане; они в громких и бесплодных жалобах скорбели о своих грехах и об угрожавшем за эти грехи наказании. Божественную икону Св. Девы они носили по городу в торжественной процессии; но их небесная заступница была глуха к их мольбам; они обвиняли императора в упорном нежелании своевременно сдаться на капитуляцию, предвкушали свою ужасную участь и мечтали о спокойствии и безопасности, которыми будут наслаждаться в рабской зависимости от турок. Самые знатные греки и самые храбрые союзники были вызваны во дворец для того, чтобы приготовиться 28-го числа вечером к исполнению своих опасных обязанностей во время генерального приступа. Последняя речь Палеолога была надгробным словом над Римской империей. Он рассыпался в обещаниях и мольбах и тщетно пытался внушить надежду, которая угасла в его собственной душе. В этом мире все было печально и мрачно, а ни Евангелие, ни христианская церковь не обещали никакой особой награды тем героям, которые погибнут, защищая свое отечество. Но пример монарха и неприятная жизнь внутри осажденного города воодушевили этих воинов мужеством отчаяния; эту трогательную сцену описал историк Франц, сам присутствовавший на этом печальном совещании. Они плакали и обнимались; не заботясь ни о своих семьях, ни о своих личных интересах, они обрекли себя на смерть, и каждый из отправившихся на свой пост начальников провел всю ночь на городском валу в тревожном бдении. Император отправился в сопровождении нескольких преданных друзей в Софийский собор, который через несколько часов должен был превратиться в мечеть; там они плакали, молились и благочестиво приобщились Св. Тайн. Константин отдохнул несколько минут во дворце, в котором со всех сторон раздавались крики и плач; затем он попросил прощения у всех, кого мог обидеть, и сел на коня, чтобы объехать сторожевые посты и наблюдать за движениями неприятеля. В своем бедственном положении и в своем падении последний Константин был более велик, чем византийские цезари во время своего продолжительного благополучного владычества.

Успеху приступа иногда может способствовать ночная суматоха; но воинская прозорливость и астрономические познания Мехмеда заставили его отложить атаку до утра достопамятного 29-го мая 1453 года по христианскому летоисчислению. Предшествовавшая ночь была проведена в самых деятельных приготовлениях; войска, пушки и фашины были пододвинуты к краю рва, представлявшего во многих местах удобный и гладкий проход вплоть до бреши, а восемьдесят турецких галер почти прикасались своей носовой частью и своими штурмовыми лестницами до стен гавани, самых неудобных для обороны. Солдатам было приказано хранить молчание под страхом смертной казни; но физические законы движения и звука не подчиняются ни дисциплине, ни страху; каждый из турок мог не раскрывать рта и осторожно передвигать ноги, а движение и усилия стольких тысяч людей все-таки производили странное смешение нестройных звуков, которые долетали до слуха стоявших на башнях часовых. С рассветом турки двинулись на приступ и с моря, и с сухого пути, воздержавшись от обычного сигнального пушечного выстрела, а сомкнутость и непрерывность их боевой линии сравнивали со свитой или со скрученной веревкой. Их передние ряды состояли из разного сброда: из добровольцев, сражавшихся без всякого порядка и без всякой дисциплины, из слабых стариков и детей, из крестьян и бродяг, из всех тех, кто примкнул к турецкой армии в безрассудном расчете на добычу и на мученическую смерть. Общий напор принудил их устремиться на городские стены; те из них, которые имели смелость взобраться на эти стены, были немедленно сброшены в ров, и ни одна стрела и ни одно пушечное ядро не были бесплодно пущены христианами в эту густую массу людей. Но их физические силы и их боевые запасы истощились в этой утомительной обороне; ров наполнился трупами, по которым боевые товарищи убитых могли пробираться, как по мосту, и смерть этих обреченных на гибель людей оказалась более полезной, чем их жизнь. Войска Анатолии и Романии ходили одни вслед за другими на приступ под руководством своих пашей и санжаков; их успехи были непрочны и сомнительны; после двухчасовой борьбы перевес был на стороне греков и их положение улучшилось; повсюду раздавался голос императора, убеждавшего солдат сделать последнее усилие, чтобы спасти их отечество. В эту роковую минуту двинулись вперед со своими свежими силами энергичные и непобедимые янычары. Сам султан, верхом на коне и с железной булавой в руке, был очевидцем и судьей их мужества; его окружал десятитысячный отряд его отечественных войск, которые он приберегал для решительной минуты; он голосом и глазами направлял и толкал вперед толпы нападающих. Многочисленные представители его правосудия стояли позади боевой линии, для того чтобы поощрять, сдерживать или наказывать солдат, и если было опасно устремляться вперед, зато, поворачивая назад, нельзя было избежать позора и смертной казни. Крики, вызванные страхом или физическими страданиями, заглушались воинственной музыкой барабанов, труб и литавр, а на опыте дознано, что механическое действие звуков, ускоряя кровообращение и усиливая душевную бодрость, производит на человеческий организм более сильное впечатление, чем красноречивые воззвания к здравому смыслу и к чести. Оттоманская артиллерия гремела со всех сторон – и с фронта турецкой армии, и с галер, и с моста; и неприятельский лагерь и столица, и греки и турки, были окружены облаками дыма, которые могли быть разогнаны только спасением или окончательным падением Римской империи. Рукопашные схватки действительных или вымышленных героев забавляют нашу фантазию и возбуждают в нас сочувствие к которому-нибудь из двух противников, искусные военные эволюции могут обогащать наш ум новыми познаниями и вносить усовершенствования в науку, хотя и вредную, но необходимую для человеческого общества, но в однообразном и отвратительном зрелище генерального приступа нет ничего, кроме крови, ужасов и общего смятения, и я не возьмусь описывать сцену, которая происходила три столетия тому назад на далеком расстоянии в тысячу миль и о которой не могли составить себе верного и ясного понятия даже сами действующие лица.

Немедленное взятие Константинополя можно приписать пуле или стреле, пронзившей латную рукавицу Иоанна Юстиниани. Вид крови и мучительная боль отняли бодрость у вождя, мужество и опытность которого были самым надежным оплотом столицы. Когда он покинул свой пост, чтобы обратиться за помощью к хирургу, неутомимый император заметил его удаление и остановил его: "Ваша рана, – воскликнул Палеолог, – незначительна; мы находимся в крайней опасности; ваше присутствие необходимо, и куда же намерены вы удалиться?" – "Я удалюсь, – сказал объятый страхом генуэзец, – той дорогой, которую Бог проложил для турок", и с этими словами он торопливо прошел сквозь одну из брешей, пробитых во внутренней стене. Этим малодушным поступком он запятнал свою славную воинскую карьеру, а те немногие дни, которые он провел после того в Галате или на острове Хиос, были отравлены и публичными укорами и упреками его собственной совести. Его примеру последовала большая часть латинских союзников, и оборона стала слабеть именно в ту минуту, когда нападение возобновилось с удвоенной энергией. Оттоманы были многочисленнее христиан в пятьдесят, даже, быть может, в сто раз; двойные городские стены были обращены пушечными выстрелами в груды развалин; в тянувшейся на несколько миль городской окружности нетрудно было найти такие пункты, которые были более доступны для нападения или более слабо охранялись, а лишь только осаждающим удалось бы проникнуть внутрь города в каком-нибудь одном пункте, Константинополь был безвозвратно утрачен. Первым, кто оказался достойным обещанной султаном награды, был янычар Гассан, отличавшийся гигантским ростом и необыкновенной физической силой. Он взобрался на внешнюю стену с палашом в одной руке и со щитом в другой; из тридцати янычаров, соперничавших с ним в мужестве, восемнадцать погибли в этой отважной попытке. Гассан достиг вместе со своими двенадцатью товарищами вершины укреплений; сброшенный с вала гигант приподнялся на одно колено, но туча стрел и каменьев снова повалила его наземь. Тем не менее он доказал, что его цель была достижима; городские стены и башни немедленно покрылись массами турок, и вытесненные со своих выгодных позиций греки были подавлены постоянно возраставшей многочисленностью врагов. В этой массе людей был долго виден император, исполнявший все обязанности вождя и солдата, но он наконец исчез. Сражавшиеся вокруг него представители греческой знати отстаивали до последнего издыхания честь Палеологов и Кантакузинов; кто-то слышал скорбное восклицание Константина: "Неужели не найдется христианина, который отрубил бы мне голову?" И его предсмертная забота была только о том, чтобы не попасться живым в руки неверных. В критическую минуту Константин из предосторожности сбросил с себя пурпуровую мантию; среди свалки он пал от неизвестной руки и его труп был завален грудой убитых. С его смертью сопротивление прекратилось и все пришло в беспорядок; греки обратились в бегство в направлении к городу, и многие из них были раздавлены толпами беглецов, теснившихся в узких воротах св. Романа. Победоносные турки устремились вперед сквозь бреши, пробитые во внутренней городской стене, а в то время как они проникали в городские улицы, к ним присоединились их боевые товарищи, вломившиеся в ворота Фанара со стороны гавани. В первом пылу преследования они умертвили около двух тысяч христиан; но корыстолюбие скоро взяло верх над жестокосердием, и победители сами сознавались, что они немедленно стали бы щадить жизнь городских жителей, если бы храбрость императора и его отборных отрядов не заставляла их ожидать такого же упорного сопротивления во всех столичных кварталах. И так, Константинополь, устоявший против военных сил Хосроя, Хагана и Халифов, безвозвратно преклонился после пятидесятитрехдневной осады перед военным могуществом Мехмеда Второго. Латины только уничтожили его владычество, а мусульманские завоеватели повергли в прах и его религию. Весть о несчастьях перелетает из уст в уста с необычайной быстротой; но Константинополь был так обширен, что самые отдаленные части города оставались несколько времени в счастливом неведении своей гибели. Впрочем, среди общего смятения, среди тревожных забот о своей собственной участи и об участии отечества и при сопровождавших приступ суматохе и пушечном грохоте жители Константинополя, без сомнения, провели бессонную ночь, и я не могу поверить, чтобы многие из знатных греческих женщин были пробуждены янычарами от глубокого и спокойного сна. Лишь только все узнали о случившемся несчастьи, дома и монастыри мгновенно опустели; дрожавшие от страха жители толпами собрались на улицах, точно стадо пугливых животных; они воображали, что из собравшегося в кучу бессилия вырастет сила, или, быть может, надеялись, что в толпе каждый из них будет незаметен и невредим. Они стали стекаться из всех частей города в Софийский собор; в течение одного часа отцы семейств и мужья, женщины и дети, священники, монахи и посвященные Богу девственницы наполнили святилище, хоры, среднюю часть церкви, верхние и нижние галереи; они загородили изнутри церковные двери и надеялись найти безопасное убежище под теми самыми священными сводами, которые еще так недавно внушали им отвращение, потому что считались оскверненными нечестием. Их надежда была основана на предсказании одного энтузиаста или обманщика, что турки войдут в Константинополь и будут преследовать греков до колонны Константина, возвышающейся на площади перед Софийским собором, но что это будет концом всех бедствий; тогда ангел сойдет с небес с мечом в руке и вместе с этим небесным оружием отдаст империю во власть бедного человека, сидящего у подножия колонны. "Возьми этот меч, – скажет он, – и отомсти за народ Божий". При этих словах турки немедленно обратятся в бегство, а победоносные греки выгонят их с Запада и из всей Анатолии вплоть до границ Персии. По этому-то поводу Дука вполне основательно, хотя и в причудливых выражениях, укорял греков за их раздоры и за их упорство. "Если бы этот ангел действительно появился, – восклицает историк, – и если бы он обещал вам истребить ваших врагов с тем условием, что вы согласитесь на соединение церквей, – и тогда, в эту критическую минуту, вы или отвергли бы это средство спасения, или обманули бы вашего Бога".

Между тем как греки ожидали появления запоздавшего ангела, турки разбили церковные двери топорами, а так как они не встретили никакого сопротивления, то стали без пролития крови выбирать и оберегать своих пленников. Их внимание привлекали к себе молодость, красота и внешние признаки богатства, а их право собственности устанавливалось первенством захвата, физической силой и властью начальников. В течение одного часа пленников связали веревками, а пленниц их собственными покрывалами и поясами. Сенаторов привязывали к их рабам, прелатов к церковным привратникам, юношей плебейского происхождения к знатным девушкам, до той минуты всегда закрывавшим свои лица даже от самых близких родственников. Это общее пленение перемешало все слои общества и разорвало природные связи, а безжалостные солдаты не обращали никакого внимания ни на вопли отцов, ни на слезы матерей, ни на жалобный плач детей. Всех громче плакали монашенки: с обнаженной грудью, с распростертыми руками и с растрепанными волосами они делались жертвами солдат, которые силой отрывали их от алтарей, и мы готовы верить, что немногие их них предпочли гаремное бдение монастырскому. Этих несчастных греков вели по улицам целыми кучами, как домашних животных, а их нетвердые шаги ускорялись угрозами и ударами, так как победители спешили приняться за отыскивание новой добычи. В то же время совершались точно такие же хищнические подвиги во всех церквах и монастырях, во всех столичных дворцах и домах, и никакое место, как бы оно ни было священно или уединенно, не могло служить охраной для личности или для собственности греков. Более шестидесяти тысяч этих несчастных были переведены из города в лагерь и на корабли; их променивали или продавали сообразно с прихотью или с интересами их повелителей и они рассеялись в качестве рабов по провинциям Оттоманской империи. Остановим наше внимание на тех из них, которые выделялись по своему общественному положению. Первый камергер и главный секретарь, историк Франц подвергся вместе со своим семейством общей участи. После нескольких месяцев, проведенных в тяжелом положении раба, он получил свободу; следующей зимой он осмелился пробраться в Адрианополь и выкупил свою жену у мир-паши, или начальника кавалерии; но его двое детей, находившихся в цвете юности и красоты, были предназначены для самого Мехмеда.

Дочь Франца умерла в серале, быть может, оставшись девственницей; его сын, которому был пятнадцатый год, предпочел позору смерть и был заколот самим царственным любовником. Это бесчеловечное деяние, конечно, не могло быть заглажено изысканной любезностью и великодушием, с которыми султан возвратил свободу одной греческой матроне и ее двум дочерям по получении латинской оды от Филельфа, избравшего себе жену в этом знатном семействе. И гордость, и жестокосердие Мехмеда были бы всего более удовлетворены взятием в плен римского легата, но кардинал Исидор ловко увернулся от поисков и бежал из Галаты в одежде плебея. Торговые и военные корабли итальянцев еще охраняли цепь внешней гавани и вход в эту гавань. Они выказали свое мужество во время осады и воспользовались для отступления той минутой, когда турецкие матросы разбрелись по городу для грабежа. Когда они подняли свои паруса, берег покрылся толпами людей, просивших принять их на борт; но средства перевозки были очень ограничены; венецианцы и генуэзцы отдавали предпочтение своим соотечественникам, и несмотря на самые заманчивые обещания султана, жители Галаты покинули свои дома и перебрались на корабли вместе с тем, что у них было самого ценного.

Когда идет речь о взятии и разграблении больших городов, историк вынужден повторять однообразные описания таких общественных бедствий; одни и те же страсти приводят к одним и тем же результатам, а когда эти страсти можно удовлетворять без всякого контроля, различие между цивилизованными людьми и дикарями, к сожалению, оказывается очень незначительным. Из массы голословных жалоб, вызванных ханжеством и ненавистью, мы не видим, чтоб турок обвиняли в бесцельном и неумеренном пролитии христианской крови; но по их принципам (которые были принципами древних) жизнь побежденных составляла их собственность и законной наградой победителей были рабская служба, продажа или выкуп их пленников обоего пола. Богатства Константинополя были предоставлены султаном его победоносным войскам, а грабеж одного часа приносит больше, чем многолетний труд. Но так как не было сделано никакой попытки правильно распределить добычу, то доля каждого не определялась заслугами, и то, что должно было служить наградой за храбрость, присваивалось лагерной прислугой, не участвовавшей в битве и не разделявшей ее опасностей. Подробное описание грабежа не было бы ни интересно, ни поучительно; сумма всего, что было награблено, определялась в четыре миллиона дукатов, составлявших все достояние обедневшей империи, а из этой суммы лишь небольшая часть составляла собственность венецианцев, генуэзцев, флорентинцев и анконских торговцев. Эти чужеземцы увеличивали свои капиталы, постоянно пуская их в быстрое обращение, а греки тратили свои богатства на тщеславную роскошь дворцов и гардероба или глубоко закапывали их в землю в слитках или в старой монете из опасения, что у них отнимут эти сокровища для защиты их отечества. Самые трогательные жалобы были вызваны поруганием святыни и разграблением монастырей и церквей. Даже Софийский собор – это земное небо, эта новая небесная твердь, эта колесница херувимов, этот престол славы Божией – лишился всех благочестивых приношений, которые приливали туда в течение стольких веков; его золотые и серебряные украшения, жемчуг и драгоценные каменья, сосуды и священнические облачения были нечестивым образом употреблены на человеческие потребности. После того как со святых икон было снято все, что могло иметь цену в глазах нечестивцев, их полотно или дерево или разрывалось в куски, или разламывалось, или сжигалось, или бросалось под ноги, или шло в конюшнях и в кухнях на самое низкое употребление. Впрочем, для этих святотатств могли служить примером те, которые совершались завоевавшими Константинополь латинами, и ревностные мусульмане могли поступать с памятниками идолопоклонства точно так же, как поступали преступные католики с изображениями Христа, Святой Девы и святых. Философ вместо того чтобы присоединять свой голос к общим жалобам, может заметить, что при упадке искусств работа, по-видимому, не ценилась дороже того, во что ценился материал, и что хитрость духовенства и легковерие народа могли очень скоро заготовить свежий запас видений и чудес. Он будет более глубоко сожалеть об утрате византийских библиотек, которые были уничтожены или разбросаны среди общего смятения; совершенно исчезли, как рассказывают, сто двадцать тысяч манускриптов, десять томов можно было купить за один дукат, и за такую же низкую цену, которая, быть может, была слишком высока для полки, наполненной богословскими сочинениями, продавались полные собрания сочинений Аристотеля и Гомера и лучшие ученые и литературные произведения древних греков. Впрочем, мы можем с удовольствием заметить, что неоценимая доля наших классических сокровищ была сложена на хранение в Италии и что мастеровые одного немецкого города сделали такое изобретение, которое позволяет впредь не бояться ни разрушительного действия времени, ни варварских нашествий.

Беспорядок и грабеж начались в Константинополе с первого часа достопамятного 29 мая и продолжались до восьмого часа того же дня, когда сам султан торжественно въехал в ворота св. Романа. Его сопровождали визири, паши и гвардейцы, каждый из которых (по словам одного византийского историка) был силен, как Геркулес, ловок, как Аполлон, а во время битвы равнялся десяти воинам из обыкновенных смертных. Завоеватель с удовольствием и с удивлением смотрел на странную, хотя и великолепную внешнюю форму куполов и дворцов, так резко отличавшуюся от стиля восточной архитектуры. В ипподроме, или атмейдане, его взоры остановила на себя витая колонна, изображавшая трех змей, и в доказательство своей физической силы он своей железной палицей или боевой секирой разбил нижнюю челюсть одного из этих чудовищ, которые были в глазах турок городскими идолами или талисманами. У главного входа в Софийский собор он сошел с коня и вошел в церковь, и он так дорожил целостью этого памятника своей славы, что, увидев одного ревностного мусульманина, разламывавшего мраморный пол, ударил его своим палашом, сказав, что солдатам предоставлены добыча и пленники, а общественные здания и частные дома принадлежат монарху. По его приказанию митрополия восточной церкви была превращена в мечеть; из нее уже были вынесены все дорогие орудия суеверия; кресты были сняты, а стены, которые были прежде покрыты иконами и мозаикой, были вымыты, вычищены и оставлены совершенно обнаженными. В тот же день или в следующую пятницу муэдзин, или глашатай, взошел на самую высокую башенку и произнес эзан, или публичное приглашение, от имени Бога и его пророка; имам произнес проповедь, а Мехмед Второй совершил намаз, или благодарственное молебствие, у большого алтаря, на котором еще так недавно совершались христианские таинства в присутствии последнего цезаря. Из Софийского собора султан отправился в величественный, но опустелый дворец, в котором жили сто преемников великого Константина, но который в течение нескольких часов лишился всей пышной обстановки императорского величия. Он невольно задумался над непрочностью человеческого величия и повторил изящное двустишие одного персидского поэта: "Паук сплел в императорском дворце свою паутину, а сова прокричала свой сторожевой пароль на башнях Афрасиаба".

Однако он не был вполне удовлетворен и его победа казалась ему неполной, пока он не знал, какая участь постигла Константина: спасся ли он бегством, был ли он взят в плен или пал в битве. Два янычара предъявляли свои права на ту честь и заслугу, что были виновниками его смерти; его труп был отыскан в груде убитых по золотым орлам, которые были вышиты на его обуви; греки заплакали, увидев голову своего последнего императора; Мехмед выставил напоказ этот кровавый трофей, и затем приказал воздать своему сопернику почести публичного погребения. После императора самым важным из пленников был великий герцог и первый министр империи Лука Нотара. Когда он принес к подножию султанова престола и выражения своей личной преданности и свои сокровища, а почему же, спросил с негодованием султан, не употребили вы эти сокровища на защиту вашего государя и вашего отечества. "Они принадлежали вам, – отвечал этот раб, – Богу было угодно, чтобы они перешли в ваши руки". – "Если Он предназначил их мне, – возразил деспот, – то как же вы смели удерживать их так долго у себя, оказывая мне бесплодное и пагубное сопротивление?" Великий герцог сослался на упорство иноземцев и на тайные поощрения со стороны турецкого визиря; это опасное свидание кончилось тем, что его отпустили с обещаниями помилования и покровительства. Мехмед снизошел до того, что посетил почтенную супругу Нотары, которая была удручена недугами и скорбью, и, стараясь утешить ее в несчастьи, прибегал к самым нежным выражениям сострадания и сыновнего уважения. Такое же милосердие было оказано высшим государственным сановникам; некоторых из них он выкупил из плена за свой счет и в течение нескольких дней вел себя как друг и как отец побежденного народа. Но все это скоро изменилось, и перед его отъездом из Константинополя ипподром обагрился кровью самых знатных пленников. Христиане с отвращением говорят о его вероломном жестокосердии; они разукрашивают смертную казнь великого герцога и его двух сыновей, называя ее геройским мученичеством, а его смерть приписывают благородному отказу обречь своих детей на удовлетворение сладострастия тирана. Однако у одного из византийских историков нечаянно вырвался намек на заговор, на надежду избавления и на ожидавшуюся из Италии помощь; измена такого рода может делать честь изменникам, но мятежник, который пускается на такое смелое предприятие, не имеет права жаловаться на то, что ему приходится поплатиться за такую попытку своей жизнью, и мы не можем порицать завоевателя, истребляющего врагов, к которым он уже не может питать доверия. Победоносный султан возвратился 18 июня в Адрианополь и с улыбкой выслушивал униженные и притворные поздравления от послов христианских монархов, видевших в падении Восточной империи предвестие своей собственной гибели.

Константинополь остался пустым и разоренным, без монарха и без жителей. Но у него нельзя было отнять его бесподобного географического положения, которое наметило там столицу обширной империи, а выгоды этого положения всегда будут одерживать верх над переворотами, совершаемыми временем и фортуной. Прежние столицы оттоманов Бурса и Адрианополь низошли до одного уровня с провинциальными городами, и Мехмед Второй избрал резиденцией и для самого себя, и для своих преемников те самые высоты, которые были избраны Константином. Укрепления Галаты могли служить убежищем для латинов и потому были из предосторожности разрушены; но причиненный турецкими пушками вред был скоро заглажен, и еще до наступления августа было заготовлено огромное количество жженой извести для исправления городских стен. Так как вся завоеванная территория вместе со зданиями как общественными, так и частными, как священными, так и мирскими, поступила в собственность завоевателя, то Мехмед прежде всего отвел на оконечности треугольника пространство в восемь стадий для своего сераля или дворца. Там, в недрах роскоши, этот grand signor [43], по-видимому, владычествует над Европой и над Азией; однако, живя на берегах Босфора, он не всегда обеспечен от нападений неприятельского флота. В пользу превращенного в мечеть Софийского собора были назначены большие постоянные доходы; он украсился высокими минаретами, и его окружили рощами и фонтанами, для того чтобы мусульманам было удобнее исполнять благочестивые обряды и совершать омовения. Того же моделя придерживались при постройке ями, или царских мечетей, а первая из таких мечетей была построена самим Мехмедом на развалинах церкви Святых Апостолов и гробниц греческих императоров. На третий день после взятия Константинополя была найдена, при помощи видения, могила того Абу-Айюба, или Иова, который был убит во время первой осады города арабами, и перед гробницей этого мученика султаны стали опоясывать себя мечом перед вступлением на престол. До Константинополя уже нет дела тому, кто пишет историю Римской империи, и я не буду перечислять тех общественных и религиозных зданий, которые были или осквернены, или вновь воздвигнуты его турецкими владетелями; город очень скоро снова наполнился жителями, и до истечения сентября пять тысяч семейств из Анатолии и Романии исполнили требование султана, который приказал им под страхом смертной казни переселиться в их новые жилища в столицу. Трон Мехмеда охраняли многочисленность и преданность его мусульманских подданных, но султан из благоразумных политических расчетов старался привлечь в столицу оставшихся на свободе греков, и они стали толпами возвращаться в Константинополь, лишь только убедились, что им нечего бояться ни за их жизнь, ни за их свободу, ни за исповедование их религии. При избрании Патриарха и при его возведении на патриаршеский престол возобновился церемониал византийского двора. С удовольствием, смешанным с отвращением, греки взирали, как восседавший на своем троне султан вручил Геннадию символ его духовного звания – патриаршеский посох, как он провожал Патриарха до ворот сераля, как он подарил ему покрытого богатой попоной коня и как он приказал визирям и пашам проводить Геннадия до назначенного для его резиденции дворца. Константинопольские церкви были разделены между приверженцами двух религий; границы, в которых должны были держаться оба культа, были ясно определены, и пока эти постановления не были нарушены внуком Мехмеда, Селимом, греки в течение более шестидесяти лет пользовались выгодами этого справедливого раздела. Защитники христианства, находившие для себя поощрение со стороны тех членов дивана, которые пытались сдерживать религиозный фанатизм султана, имели смелость утверждать, что этот раздел был делом не великодушия, а справедливости, не уступкой, а исполнением договора, и что только одна половина города была взята приступом, а другая половина сдалась, положившись на ненарушимость условий капитуляции. Они утверждали, что подлинный акт соглашения был уничтожен огнем, но что его утрату восполнило свидетельство трех престарелых янычаров, помнивших о заключении этой сделки, а продажные клятвенные уверения этих янычаров имеют в глазах Кантемира более веское значение, чем положительное и единогласное свидетельство современных историков.

Я оставляю в руках турок все другие осколки греческих владений в Европе и в Азии, но историю упадка и разрушения Римской империи на Востоке я должен закончить окончательным пресечением двух последних, царствовавших в Константинополе, династий. Два брата, носившие имя Палеологов и владевшие Мореей с титулом деспотов, Димитрий и Фома, были поражены известием о смерти императора Константина и о падении монархии. Сознавая свою неспособность обороняться, они приготовились вместе с преданными им знатными греками к отъезду в Италию, еще могли безопасно укрыться от меча оттоманов. Их опасения были рассеяны победоносным султаном, который удовольствовался данью в двенадцать тысяч дукатов, а между тем как он занимался опустошением континента и островов в поисках за добычей, он в течение семи лет оставлял Морею в покое. Но этот промежуток времени был периодом скорби, раздоров и несчастий. Три сотни итальянских стрелков не были в состоянии оборонять гекзамилион – этот оплот коринфского перешейка, так часто подвергавшийся разрушению и воздвигавшийся вновь; турки завладели этими воротами Коринфа и возвратились из своей летней экспедиции с многочисленными пленниками и с богатой добычей, а жалобы обиженных греков выслушивались с равнодушием и с пренебрежением. Албанцы, принадлежавшие к кочевому племени пастухов и разбойников, разбрелись по полуострову, совершая грабежи и убийства; оба деспота прибегли к опасной и унизительной

Пропуск в тексте.

была заключена капитуляция Трапезунда, были в точности исполнены, и император был перевезен вместе со своим семейством в один из находившихся в Романии замков; но его заподозрили, по какому-то крайне незначительному поводу, в тайных сношениях с персидским царем, и Давид был принесен в жертву недоверчивости или корыстолюбию победителя вместе со всеми членами дома Комнинов. Даже название Мехмедова тестя не могло долго предохранять несчастного Димитрия от ссылки и от конфискации его имущества; его унизительная покорность возбуждала в султане и сострадание, и презрение; его приверженцы были переселены в Константинополь, а чтобы облегчить его стесненное положение, ему уплачивали пенсию в пятьдесят тысяч асперов до той минуты, когда монашеское одеяние и наступившая в преклонных летах смерть избавили Палеолога от земного властителя. Нелегко решить, что было более позорно – рабская зависимость Димитрия или жизнь в изгнании, на которую сам себя обрек его брат Фома. Когда турки завладели Мореей, деспот Фома бежал на остров Корфу, а оттуда в Италию вместе с несколькими, лишенными всяких средств существования, приверженцами, его имя и несчастья, и голова апостола св. Андрея дали ему право на гостеприимство Ватикана, а его горькую жизнь продлила пенсия в шесть тысяч дукатов, которую он получал от папы и от кардиналов. Его двое сыновей, Андрей и Мануил, были воспитаны в Италии, но старший из них, внушавший презрение своим врагам и считавшийся за тяжелое бремя своими друзьями, унизил себя своей позорной жизнью и своим позорным бракосочетанием. Его единственной наследственной собственностью был его титул константинопольского императора, а этот титул он продавал то французскому королю, то арагонскому. В эпоху своего непрочного благоденствия Карл Восьмой задумал присоединить восточную империю к Неапольскому королевству на публичном празднестве он принял титул августа и облекся в порфиру; греки радовались, а оттоманы уже дрожали от страха в ожидании появления французских рыцарей. Второй сын Фомы Мануил Палеолог пожелал снова посетить свою родину; его прибытие могло быть только приятно для Порты и не могло внушать ей никаких опасений; ему дали средства жить в Константинополе в спокойствии и довольстве, и его гроб с почетом сопровождали до могилы и христиане, и мусульмане. Если действительно существуют животные с такими благородными природными инстинктами, что воздерживаются от размножения своей породы, когда находятся в неволе, то последний представитель императорского рода должен быть отнесен к более низкому разряду; он принял от султана в подарок двух красивых женщин, и оставшийся после него сын исчез в толпе турецких рабов, от которых не отличался ни нравами, ни религией.

После утраты Константинополя все стали сознавать и преувеличивать его важное значение; царствование Николая Пятого, вообще спокойное и благополучное, было запятнано падением восточной империи, а скорбь и ужас латинов действительно или только с виду воскресили энтузиазм Крестовых походов. В одной из самых отдаленных западных стран, в городе Лилле во Фландрии Бургундский герцог Филипп угощал своих дворян и искусно устроил обстановку пиршества так, чтобы она повлияла на воображение и на чувства гостей. Во время пира в залу вошел гигантского роста араб, ведя за узду искусственного слона, у которого стояла на спине башня; из этой башни вышла в траурной одежде женщина, изображавшая религию; она стала оплакивать угнетенное положение этой религии и укорять ее последователей в беспечности; главный герольд золотого руна выступил вперед, неся в руке живого фазана, которого поднес, согласно с рыцарскими обрядами, герцогу. На этот странный вызов мудрый и престарелый Филипп отвечал обещанием, что и он сам, и его военные силы примут участие в священной войне с турками; его примеру последовали присутствовавшие на пиру бароны и рыцари; они поклялись Богом, Святой Девой, дамами и фазаном, а данные ими особые обеты были не менее сумасбродны, чем их общая клятва. Но исполнение этих обещаний было поставлено в зависимость от некоторых будущих и посторонних случайностей, а герцог Бургундский в течение двенадцати лет, то есть до последних минут своей жизни, делал вид или, быть может, непритворно воображал, что он находится накануне своего выступления в поход. Если бы все сердца воспламенились одинаковым рвением, если бы христиане были так же единодушны, как они были храбры, и если бы все страны от Швеции до Неаполя приняли соразмерное с их силами участие в доставке кавалерии и пехоты, людей и денег, то европейцы действительно могли бы освободить Константинополь и прогнать турок за Геллеспонт и за Евфрат. Но секретарь императора, государственный муж и оратор Эней Сильвий, сочинявший все послания и присутствовавший на всех совещаниях, доказывает нам по своим личным наблюдениям, что тогдашнее положение христианства и общее настроение умов были крайне неблагоприятны для такого предприятия. "Это – тело без головы, – говорит он, – это – республика, в которой нет ни законов, ни должностных лиц. Папа и император гордятся своим высоким положением, но они ничто иное, как блестящие призраки; они не способны повелевать и не хотят повиноваться; каждое государство имеет особого монарха, а у каждого из этих монархов особые интересы. Чье красноречие было бы в состоянии соединить под одним знаменем столько несходных и враждующих один с другим народов? А если бы и удалось собрать их войска, кто имел бы смелость взять на себя звание главнокомандующего? Какие порядки и какую дисциплину стал бы вводить этот главнокомандующий? Кто взялся бы снабжать такое громадное число людей съестными припасами? Кто был бы в состоянии понимать различные языки этих воинов или направлять к одной цели их своеобразные и противоположные влечения? Какой смертный был бы в состоянии примирить англичанина с французом, генуэзца с арагонцем, германца с уроженцем венгерским или богемским? Если бы участники священной войны были немногочисленны, они не могли бы устоять против неверных, а если бы они были многочисленны, они сделались бы жертвами этой многочисленности и внутренней неурядицы." Однако сам Эней, вступив на папский престол под именем Пия Второго, посвятил свою жизнь приготовлениям к войне с турками. На соборе в Мантуе он раздул несколько искр притворного или слабого энтузиазма, но когда первосвященник прибыл в Анкону, для того чтобы отплыть оттуда вместе с войсками, данные ему обещания улетучились в отговорках; отъезд, для которого сначала был назначен определенный день, был отложен на неопределенное время, а находившаяся налицо папская армия состояла только из нескольких германских пилигримов, которых папа был вынужден распустить, снабдив их индульгенциями и подаяниями. И его преемники, и другие итальянские владетельные князья не заботились о будущем: все их внимание было сосредоточено на том, что могло способствовать удовлетворению их личного честолюбия, и величина каждого предмета определялась в их глазах дальностью или близостью расстояния, в котором этот предмет находился от них самих. Более широкий взгляд на их интересы внушил бы им убеждение в необходимости вести оборонительную морскую войну с их общим врагом, а поддержка со стороны Скандербега и его храбрых албанцев могла бы предотвратить нашествие, которому подверглось королевство Неапольское. Осада и разграбление города Отранто турками вызвали общее смятение, и папа Сикст готовился бежать за Альпы, кода эту грозу мгновенно рассеяла смерть Мехмеда Второго, окончившего свою жизнь на пятьдесят первом году от роду. Его честолюбие стремилось к завоеванию Италии; он уже завладел там укрепленным городом и просторной гаванью, и он, быть может, украсил бы свое царствование трофеями и нового Рима, и старого.

Глава LXIX Положение Рима с двенадцатого столетия. – Светское владычество пап. – Восстания римлян. – Политическая ересь Арнольда Брешианского. – Восстановление республики. – Сенаторы. – Гордость римлян. – Их войны. – Они лишаются избрания и присутствия пап, удалившихся в Авиньон. – Юбилей. – Знатные римские семьи. – Вражда между Колонна и Орсини.

В первые века упадка и разрушения Римской империи наше внимание постоянно сосредоточивается на царственном городе, который предписывал законы лучшей части земного шара. Мы следим за его судьбой сначала с удивлением, а потом с состраданием, но всегда со вниманием, а когда провинции отвлекают это внимание от Капитолия, мы смотрим на них, как на ветви, мало помалу отделявшиеся от главного ствола. Основание нового Рима на берегах Босфора заставило нас следить за преемниками Константина, а наша любознательность увлекла нас в самые отдаленные европейские и азиатские страны, отыскивая там причины и виновников продолжительного упадка Византийской монархии. Победы Юстиниана снова привлекли нас к берегам Тибра, для того чтобы мы были свидетелями освобождения старинной митрополии, но это освобождение только изменило или даже усилило рабскую зависимость. Рим уже лишился и своих трофеев, и своих богов, и своих цезарей, а владычество готов не было для него ни более позорно, ни более отяготительно, чем тирания греков. В восьмом столетии христианской эры религиозный спор о почитании икон побудил римлян отстаивать их независимость; их епископ сделался и светским и духовным главою свободного народа, а название восстановленной Карлом Великим западной империи до сих пор служит украшением для старинного государственного устройства новейшей Германии. Название Рима до сих пор внушает нам невольное уважение, местный климат (каково бы ни было его влияние) уже успел измениться; чистота крови его жителей была испорчена тысячами стекавшихся в нее каналов; но внушительный вид его развалин и воспоминание о его прошлом величии раздули искру национального характера. Из мрака средних веков выделяются некоторые сцены, которые стоят того, чтобы мы остановили на них наше внимание, и я не закончу моего труда, пока не опишу положения и революций города Рима, подчинившегося абсолютному владычеству пап почти в то самое время, как Константинополь был порабощен турками.

В начале двенадцатого столетия, то есть в эпоху Первого крестового похода, латины чтили Рим как всемирную митрополию и как столицу папы и императора, получавших от вечного города и свои титулы, и почет, и право на светское владычество или действительное пользование этим правом. После столь длинного перерыва не лишним будет напомнить, что преемники Карла Великого и Оттоны избирались на той стороне Рейна на национальных сеймах, но что эти монархи довольствовались скромными титулами королей Германии и Италии, пока не переходили через Альпы и через Апеннины, для того чтобы получать императорскую корону на берегах Тибра. Когда они приближались к городу, к ним выходили навстречу в длинной процессии духовенство и жители с пальмовыми ветвями и с крестами в руках, а развевавшиеся на знаменах грозные изображения волков и львов, драконов и орлов напоминали о тех легионах и когортах, которые когда-то сражались за республику. Клятву охранять вольности римлян император произносил три раза – у Мильвийского моста, у городских ворот и на ступенях Ватикана, а раздача обычных подарков была слабым подражанием роскоши первых цезарей. В храме св. Петра коронование совершалось его преемником; к голосу Божию присоединялся голос народа, а свое одобрение этот народ выражал восклицаниями: "Долгая жизнь и победа нашему государю – папе! Долгая жизнь и победа римским и тевтонским армиям!". Верховное владычество императоров основывалось на титулах цезаря и августа, на законах Константина и Юстиниана и на примере Карла Великого и Оттона; их титулы и изображения вычеканивались на папских монетах, а в доказательство своего права чинить расправу они вручали меч правосудия городскому префекту. Но название, язык и нравы варварского повелителя пробуждали в римлянах все их старые предрассудки. Цезари, которые были родом из Саксонии или из Франконии, стояли во главе феодальной аристократии и не были в состоянии поддерживать ту гражданскую и военную дисциплину, с помощью которой только и было бы можно держать в повиновении отдаленный народ, хотя и не умевший пользоваться свободой, но не выносивший рабства. Один раз, и только один раз в своей жизни, каждый император спускался с Альп во главе армии, состоявшей из его тевтонских вассалов. Я уже описал мирный порядок, в котором совершались его въезд и его коронование, но этот порядок обыкновенно нарушали выражения неудовольствии и восстания римлян, смотревших на своего государя, как на чужеземца, вторгавшегося в их территорию; он уезжал, по обыкновению, скоро, а нередко и с позором, в случае же его продолжительного отсутствия (если его царствование было продолжительно) его власть переставали признавать, а его имя забывали. Успешные стремления германцев и итальянцев к независимости подкопались под основы императорского верховенства, и торжество пап послужило избавлением для Рима.

Из двух его монархов император пользовался непрочной властью, приобретенной путем завоевания, а папа пользовался властью, основанной на мягком, но более прочном фундаменте общественного мнения и привычки. С устранением иноземного владычества влияние пастыря на его паству усилилось и сам он сделался для нее более прежнего дорог. Взамен исходивших от германского двора произвольных или продажных назначений наместника Христова стали свободно выбирать в коллегии кардиналов, большей частью родившихся в Риме или постоянно там живших. Это избрание утверждалось одобрением должностных лиц и народа, и та церковная власть, которой подчинялись и Швеция, и Британия, в конце концов устанавливалась свободной волей римлян. Одно и то же голосование давало столице и монарха, и первосвященника. Все были убеждены, что Константин облек пап светской властью над Римом, и самые смелые цивилисты, самые нечестивые скептики ограничивались тем, что оспаривали право императора и законность сделанного им пожалования. Невежество и традиции четырех столетий глубоко вкоренили в умах убеждение, что этот факт достоверен и что это пожалование действительно состоялось, а баснословное происхождение этого убеждения затемнялось теми прочными результатами, к которым оно привело на практике.

Название dominus, или господин, надписывалось на монетах епископов; их титул был утвержден народными возгласами и верноподданнической присягой, и с добровольного или с вынужденного согласия германских цезарей они долго пользовались верховным или подначальным правом управлять городом и наследием св. Петра. Владычество пап льстило предрассудкам римлян, но не было несовместимо с их вольностями, а более пытливое расследование обнаружило бы еще более благородную причину могущества пап – признательность народа, который они избавили от ереси и от угнетений греческих тиранов. Соединявшиеся в одном лице звания монарха и первосвященника, по-видимому, должны были в века суеверий служить опорой одно для другого, а ключи от дверей рая должны были служить для пап самым надежным залогом той покорности, которой они требовали на земле. Правда, личные пороки пап иногда унижали святость их звания, но скандалы десятого столетия были заглажены суровыми и еще более опасными добродетелями Григория Седьмого и его преемников, а во время честолюбивой борьбы, которую они вели, отстаивая права церкви, их страдания и их успехи в одинаковой мере усиливали почтительную преданность народа. Они иногда делались жертвами гонений и вели скитальческую жизнь в бедности и в изгнании, а апостольское самоотвержение, с которым они готовы были идти на мученическую смерть, должно было внушать преданность и сочувствие всякому католику. Иногда, напротив того, они метали громы Ватикана, назначали, судили и низлагали земных царей, так что самый гордый из римлян не мог бы считать себя униженным покорностью перед первосвященником, у которого преемники Карла Великого целовали ноги и которому они держали стремя. Даже мирские интересы горожан требовали, чтобы папа пользовался спокойствием и почетом в своей резиденции, так как присутствие пап служило для тщеславного и ленивого народа главным источником средств существования и обогащения. В ту пору постоянные доходы пап, вероятно, уменьшились, многие из их старинных наследственных владений и в Италии, и в провинциях были у них отняты руками нечестивцев, а этой утраты папы не могли восполнить не всегда успешным предъявлением своих прав на более богатые пожалования Пипина и его преемников. Но непрерывно прибывавшие и постоянно увеличивавшиеся толпы пилигримов и просителей питали и Ватикан, и Капитолий; лоно христианства расширилось, и как папа, так и кардиналы были обременены разбирательством церковных дел и мирских тяжб. Новая юриспруденция ввела в латинской церкви право обращаться к папскому правительству с апелляциями; епископы и аббаты являлись по полученному ими приглашению или требованию в Рим и с севера и с запада для того, чтобы излагать перед ракой апостолов свои просьбы, жалобы, обвинения или оправдания. Когда-то ходили рассказы о следующем, почти невероятном, происшествии: две лошади, принадлежавшие архиепископам Майнцскому и Кельнскому, перешли обратно через Альпы с золотом и серебром, с которыми были отправлены в Рим; но все скоро убедились, что успех и пилигримов и просителей зависел гораздо менее от справедливости их дела, чем от ценности их добровольных приношений. Эти иноземцы любили выставлять напоказ и свое богатство и свое благочестие, а то, что они тратили на свои нужды духовные и мирские, шло различными путями в прибыль римлянам.

Эти веские мотивы должны бы были упрочивать добровольную и благочестивую покорность римлян к их духовному и светскому правителю. Но влияние предрассудков и интересов часто уничтожается взрывами необузданных страстей. Индеец, который срубает дерево для того, чтобы было удобнее снимать с него фрукты, и араб, который грабит торговый караван, руководствуются одними и теми же внушениями варварской натуры, которая заботится только о настоящем, забывая о будущем, и для минутного удовлетворения своих хищнических влечений отказывается от продолжительного и прочного обладания более ценными благами. Точно так и безрассудные римляне не умели соблюдать должного уважения к раке св. Петра; они силой отбирали добровольные приношения верующих и оскорбляли пилигримов, не соображая того, что своим негостеприимством и нечестием они уменьшали число и доходность таких посещений папской столицы. Даже влияние суеверий изменчиво и непрочно, и нередко случается, что корыстолюбие или гордость разрывает узы раба, не умевшего самостоятельно руководить своим рассудком. Легкомысленное доверие к вымыслам и прорицаниям духовенства действует всего сильнее на умы варвара, но именно варвар всех менее способен предпочитать произведения фантазии удовлетворению чувственных влечений и жертвовать своими земными желаниями и интересами ради отдаленной цели, ради невидимого и, быть может, воображаемого предмета. Когда он находится в полном цвете здоровья и молодости, он на практике постоянно идет вразрез со своими верованиями, и это продолжается до тех пор, когда старость, болезни или несчастье возбуждают в нем опасения и заставляют его уплатить двойной долг, налагаемый благочестием и угрызениями совести. Я уже ранее заметил, что религиозное равнодушие новейшего времени всего более благоприятно для спокойствия и для безопасности духовенства. При господстве суеверий духовенство может многого ожидать от человеческого невежества и должно многого опасаться от человеческой склонности к насилиям. Его постоянно увеличивавшиеся богатства наконец сделали бы его единственным обладателем всех земных сокровищ, но эти богатства поступали к нему от движимых раскаянием отцов и отбирались корыстолюбивыми сыновьями; личность священнослужителей то была предметом поклонения, то подвергалась насилиям, и один и тот же идол то ставился на алтарь, то обращался руками того же поклонника в прах. В то время как в Европе господствовала феодальная система, различия и степень феодальной зависимости устанавливались оружием, и среди тогдашних непрерывных смут люди редко внимали или подчинялись кроткому голосу законов и рассудка. Буйные римляне презирали иго своего епископа и издевались над его бессилием, а по своему воспитанию или по своему знанию он не мог без нарушения приличий или с успехом прибегать к могуществу меча. Они обсуждали причины его избрания и примечали его житейские слабости, а возможность следить вблизи за каждым его шагом уменьшала то уважение, которым его имя и его декреты пользовались среди варваров. Это различие не ускользнуло от внимания нашего историка-философа: "Хотя имя и власть папы наводили страх в отдаленных европейских странах, которые были погружены в глубокое невежество и были вовсе незнакомы с его характером и образом жизни, в самой Италии так мало уважали римского первосвященника, что его закоренелые враги окружали Рим и даже контролировали его управление этим городом, а послы, приносившие ему с самых дальних оконечностей Европы смиренные, или вернее, гнусные изъявления покорности от самых могущественных монархов того времени, лишь с крайним трудом могли проникать до его трона, чтобы падать ниц к его стопам". Богатства пап издавна возбуждали зависть; их власть встречала сопротивление, и они сами подвергались насилиям. Продолжительная борьба между митрой и короной увеличила число и разожгла страсти их врагов. Во время столь пагубных для Италии распрей между гвельфами и гибеллинами римляне не высказывали искреннего и постоянного сочувствия ни к тем, ни к другим, так как они были подданными и врагами и своего первосвященника, и императора; но их поддержки искали обе партии, и они выставляли на своем знамени то ключи св. Петра, то германского орла. Григорий Седьмой, которого можно превозносить или ненавидеть как основателя папской монархии, был выгнан из Рима и умер в Салерно изгнанником. Тридцать шесть его преемников выдерживали неравную борьбу с римлянами до своего удаления в Авиньоне; ни их преклонные лета, ни их звание не предохраняли их от частых насилий, а церкви нередко осквернялись мятежами и убийствами, в то время как в них публично совершались религиозные обряды. Описание схожих между собой причудливых зверских деяний, совершавшихся без внутренней связи или цели, было бы и скучно и отвратительно, поэтому я ограничусь несколькими происшествиями двенадцатого столетия, знакомящими нас с положением и самих пап и их столицы. В четверг на Страстной неделе, в то время как папа Паскаль совершал богослужение перед алтарем, он был прерван криками толпы, настоятельно требовавшей назначения одного популярного должностного лица. Его молчание привело толпу в ярость; его благочестивое заявление, что он не намерен смешивать земные дела с небесными, вызвало угрозы и предсказания, что он будет виновником и свидетелем общей гибели. Во время празднования Пасхи, в то время как папа направлялся вместе с духовенством в торжественной процессии к гробницам мучеников, толпа два раза пускала в него камни и копья – у моста св. Ангела и перед Капитолием. Дома его приверженцев были срыты до основания; Паскаль спасся с трудом и с опасностью для своей жизни; он собрал армию в наследственных владениях св. Петра, и последние дни его жизни были отравлены бедствиями междоусобной войны, от которых страдал он сам и которым подвергал других. Сцены, происходившие вслед за избранием его преемника Гелазия Второго, были еще более позорны и для церкви, и для города. Могущественный и мятежный барон Ченчио Франгипани с яростью вломился с оружием в руках в собрание кардиналов, стал срывать с них одежду, бить их и топтать ногами, а Христова наместника схватил за горло без всякого сострадания или уважения. Он таскал Гелазия по полу за волосы, осыпая его ударами и нанося ему раны своими шпорами, и наконец отвел его в свой собственный дом, где сковал его железной цепью. Восставший народ освободил своего епископа; знатные семьи, соперничавшие с семейством Франгипани, воспротивились дальнейшим насилиям со стороны барона; Ченчио был вынужден просить прощения, но сожалел не столько о своем преступном деянии, сколько о неудаче своего предприятия. Вскоре после того папа подвергся новому нападению подле самого алтаря. В то время как между его друзьями и недругами происходила кровопролитная борьба, он спасся бегством в своем облачении. Приверженцы, которые сопровождали его в этом позорном бегстве, возбудившем сострадание в римских матронах, были разогнаны или выбиты из седла, и папа был отыскан в поле позади храма св. Петра в совершенном одиночестве и полумертвым от страха и от изнеможения. Стряхнув пыль со своих ног, апостол покинул город, в котором оскорбляли его достоинство и подвергали его жизнь опасности, а выраженное им невольное сознание, что зависимость от одного императора менее тяжела, чем зависимость от двадцати, обнаружило всю тщету той власти, которая была целью священнического честолюбия. Этих фактов было бы достаточно, но я не могу умолчать о страданиях, вынесенных в том же столетии двумя папами – Луцием II и Луцием III. В то время как первый из них шел в боевом облачении на приступ Капитолия, он был поражен камнем в висок и через несколько дней после того испустил дух. Вокруг второго были тяжело ранены лица, составлявшие его свиту. Во время одного восстания некоторые из состоявших при папе священников были взяты в плен; бесчеловечные римляне пощадили одного из этих священников для того, чтобы он мог служить путеводителем для других, а всем остальным выкололи глаза, в насмешку надели на них митры, посадили их верхом на ослов головами к хвосту и заставили их поклясться, что в этом жалком виде они явятся к главе церкви для того, чтобы служить для него назидательным предостережением. Надежда или страх, утомление или угрызения совести, настроение народных умов или случайное стечение благоприятных условий иногда на время восстанавливали внутреннее спокойствие и удерживали римлян в покорности; тогда папа возвращался при радостных возгласах народа в Латеранский или в ватиканский дворец, из которого был выгнан с угрозами и с насилиями. Но зло уже пустило глубокие и прочные корни: и до и после таких непродолжительных периодов затишья разражались такие бури, от которых барка св. Петра едва не потонула. Рим постоянно был театром войны и внутренних раздоров; политические партии и влиятельные семьи то укрепляли церкви и дворцы, то осаждали их, и только после восстановления внутреннего спокойствия в Европе Калист Второй имел достаточно энергии и был достаточно могуществен для того, чтобы воспретить частным людям употребление оружия внутри столицы. Среди тех народов, которые питали уважение к апостольскому престолу, бесчинства римлян возбуждали общее негодование, а святой Бернард в одном из своих писем к своему ученику Евгению Третьему заклеймил пороки этого мятежного народа со всей пылкостью своего остроумия и своего религиозного рвения. "Кому неизвестно, – писал живший в Клерво монах, – как тщеславны и высокомерны римляне? Этот народ вскормлен в мятеж, жестокосерд, упрям и готов повиноваться только тогда, когда не в силах сопротивляться. Когда римляне обещают служить вам, они делают это в надежде достигнуть владычества; когда они поклялись вам в верности, они выжидают удобного случая для восстания; а если для них закрыты ваши двери и скрыты ваши намерения, они выражают свое неудовольствие в громких жалобах. Они с большим искусством делают зло, но никогда не учились искусству делать добро. Будучи всем ненавистны и на земле и на небесах, нечестивы в отношении к Богу, склонны к внутренним раздорам, недоверчивы к своим соседям и бесчеловечны к иноземцам, они никого не любят и никем не любимы, а между тем как они стараются внушать страх другим, они сами живут в унизительном и постоянном страхе. Они не хотят подчиняться чужой воле, а сами не умеют управляться; они вероломны в отношении к старшим, невыносимы в своих отношениях к равным, неблагодарны к своим благодетелям и одинаково бесстыдны в своих требованиях, и в своих отказах. Будучи щедры на обещания, они скупы на исполнение этих обещаний; лесть и клевета, вероломство и измена – вот обыкновенные орудия их политики " Конечно, этот мрачный портрет не окрашен христианской любовью, но как бы он ни был груб и отвратителен, он был верным изображением римлян двенадцатого столетия. Иудеи не признали Христа, когда он появился среди них в виде плебея, а римляне имели основание не признавать его наместника, когда этот наместник стал усваивать пышность и высокомерие светских монархов. В тревожную эпоху Крестовых походов на Западе снова засверкали искры любознательности и здравомыслия; еретические учения возникшей в Болгарии секты павликиан были с успехом перенесены на итальянскую и французскую почву; видения гностиков смешались с наивной простотой евангельского учения, и враги духовенства научились примирять свои страсти со своей совестью и влечения к свободе с делами благочестия. Первым глашатаем римской свободы был Арнольд Брешианский, никогда не возвышавшийся с низших ступеней церковной иерархии и носивший монашеское платье скорее в знак своей бедности, чем в знак своей покорности. Его противники не могли отказывать ему в остроумии и в красноречии, влияние которых сильно чувствовали на самих себе; они неохотно признавали замечательную чистоту его нравственности, а для его заблуждений служила рекомендацией примесь важных и благотворных истин. В своих богословских трудах он был последователем знаменитого и несчастного Абеляра, также навлекшего на себя подозрения в ереси, но у любовника Элоизы была мягкая и гибкая натура: он растрогал и обезоружил своих судей смирением своего раскаяния. От своего наставника Арнольд, по всему вероятию, заимствовал некоторые метафизические определения Троицы, несогласные с духом его времени, его понятия о крещении и об евхаристии вызывали некоторые порицания, но источником его славы и его несчастий была политическая ересь. Он осмеливался ссылаться на слова Христа, что Его царствие не от мира сего он бесстрашно доказывал, что меч и скипетр должны находиться в руках светских должностных лиц, что мирские почести и богатства должны быть предоставлены мирянам, что аббаты, епископы и сам папа должны отказаться или от своей пышной обстановки или от вечного спасения и что когда они лишатся своих доходов, будет достаточно добровольной уплаты десятины и приношений от верующих не для удовлетворения их склонности к роскоши и их корыстолюбия, а для покрытия расходов при воздержанном образе жизни и при исполнении духовных обязанностей. В лице проповедника сначала чтили патриота, а первыми плодами его опасных поучений было неудовольствие или восстание Брешии против ее епископа. Но любовь народа не так прочна, как ненависть духовенства, и после того как еретические учения Арнольда были осуждены Иннокентием Вторым на Вселенском Латеранском соборе, даже светские должностные лица стали приводить в исполнение церковный приговор из предрассудков и из страха. Ученик Абеляра уже не находил для себя убежища в Италии, бежал за Альпы и нашел безопасный и гостеприимный приют в Цюрихе, который служит в настоящее время столицей для главного из швейцарских кантонов. Цюрих был сначала местом стоянки римского гарнизона, потом сделался царской виллой, и в нем было основано заведение для воспитания знатных девиц; наконец он мало помалу разросся до того, что сделался вольным и цветущим городом, в котором императорские комиссары иногда рассматривали апелляционные жалобы миланцев. В такое время когда умы еще не были зрелы для реформации, предшественнику Цвингли внимали с одобрением; мужественное и простодушное местное население усвоило и долго сохраняло в своих убеждениях ту окраску, которую им придал Арнольд, а своим искусством или своими личными достоинствами он увлек констанского епископа и даже папского легата, пожертвовавших для него и интересами папы, и интересами своего сословия. Горячие увещания св. Бернарда пробудили в них запоздалое религиозное рвение, а гонения принудили врага церкви прибегнуть к крайней мере – водрузить свое знамя в самом Риме на глазах у преемника св. Петра.

Впрочем, мужество Арнольда не было лишено благоразумия: он пользовался покровительством римской знати и римского населения и, быть может, по их приглашению прибыл в Рим и стал оглашать семь холмов красноречивыми поучениями в защиту свободы. Смешивая в одной и той же речи цитаты из Тита Ливия и из посланий св. Павла и соединяя евангельские поучения с увлекательным заступничеством классических писателей за свободу, он доказывал римлянам, что их терпеливая покорность и пороки их духовенства совершенно извратили первоначальный характер христианской церкви и ее столицы. Он убеждал их отстаивать неотчуждаемые права человека и христианина, восстановить республиканские законы и республиканских должностных лиц, уважать имя императора, но заставить своего пастыря довольствоваться духовным управлением его паствой. Духовное управление этого пастыря также не могло избежать порицаний и контроля со стороны реформатора, и Арнольд научил низшее духовенство оказывать сопротивление кардиналам, присвоившим себе деспотическую власть над двадцатью восемью римскими кварталами, или приходами. Переворот не обошелся без грабежа и насилий, без пролития крови и разрушения домов, а победоносная партия обогатилась добычей, отнятой у духовенства и у знати, находившейся в числе ее противников. Арнольд Брешианский мог наслаждаться плодами своей миссии или оплакивать их; его владычество продолжалось более десяти лет, в течение которых двое пап – Иннокентий Второй и Анастасий Четвертый – или дрожали от страха внутри Ватикана, или бродили изгнанниками по соседним городам. Их место занял более энергичный и более счастливый в своих предприятиях первосвященник Адриан Четвертый – единственный англичанин, восседавший на престоле св. Петра и возвысившийся до этого высокого положения своими личными достоинствами из звания монаха и едва ли не нищего, жившего в монастыре св. Албана. Он дал себя знать при первом нанесенном ему оскорблении: один из кардиналов был убит или ранен на улице; папа отлучил от церкви преступное население, и Рим был лишен от Рождества до Пасхи действительных или воображаемых утешений, доставляемых религиозным культом. Римляне относились с пренебрежением к своему светскому монарху, но со скорбью и со страхом преклонились перед своим духовным отцом; они загладили свою вину покаянием и купили отпущение своих грехов изгнанием мятежного проповедника. Но мстительность Адриана этим не удовольствовалась и приближавшееся коронование Фридриха Барбароссы оказалось гибельным для отважного реформатора, оскорбившего – хотя и не в одинаковой мере – и главу церкви, и главу государства. На личном свидании в Витербо папа жаловался императору на свирепые буйства римлян, на оскорбления, унижения и угрозы, которым беспрестанно подвергались и он сам, и его духовенство, и на вредные тенденции еретических учений Арнольда, клонившихся к ниспровержению основных правил и светской и духовной субординации. Эти аргументы убедили Фридриха или, быть может, он увлекся желанием скорее получить императорскую корону; на весах честолюбия невинность или жизнь одного человека имеет очень мало значения, и общий враг императора и папы был принесен в жертву их минутному политическому единомыслию. После своего удаления из Рима Арнольд жил под покровительством виконтов Кампании, но его вырвало из их рук могущество цезаря; городской префект произнес над ним смертный приговор; этот мученик свободы был сожжен живым на глазах у беспечного и неблагодарного народа, а его пепел был брошен в Тибр, для того чтобы смертные останки наставника не могли быть собраны его еретическими учениками и не могли сделать для этих последних предметом религиозного поклонения. Его смерть была торжеством духовенства; вместе с его прахом исчезла и его секта, но память о нем не переставала жить в умах римлян. Вероятно, из его школы они вынесли тот новый религиозный догмат, что митрополию католической церкви нельзя наказывать отлучениями от церкви и интердиктами. Их епископы не переставали доказывать, что принадлежавшая папам верховная юрисдикция над царями и народами обнимала в особенности город и епархию князя апостолов. Но они проповедовали на ветер, и тот же самый принцип, который ослабил действие громов Ватикана, уменьшил употребление этого орудия во зло.

Привязанность к старинной свободе поддерживала доверие к рассказам, что еще в десятом столетии, в эпоху своих первых столкновений с саксонцем Оттоном, римский сенат и народ отстояли и восстановили республику, что из среды римской знати ежегодно избирались два консула и что в лице десяти или двенадцати плебейских должностных лиц воскресли имена и общественные обязанности народных трибунов. Но это почтенное здание исчезает из глаз при свете критики. Среди мрака средних веков иногда можно различить названия сенаторов, консулов, сыновей консулов, они или давались императорами, или присваивались самыми влиятельными гражданами для обозначения их ранга, почетных отличий, быть может, также их притязаний на происхождение в прямой линии от патрициев; но это были не более как бессодержательные титулы, не имевшие ничего общего с установленной формой правления, только с 1144 года после Р.Х. учреждение сената заносилось в городские акты как начало новой блестящей эры. Новые государственные учреждения были наскоро созданы честолюбием частных людей или народным энтузиазмом; но в Риме не нашлось в двенадцатом столетии ни антиквария, ни законодателя, для того чтобы уяснить и восстановить гармонию и пропорциональность всех составных частей старинного моделя. Сборища свободного и вооруженного народа всегда будут выражать свою волю громкими и внушительными возгласами. Но правильное разделение на тридцать пять триб, равновесие между богатством и многочисленностью членов центурий, речи оппозиционных ораторов и медленные операции подачи голосов и баллотирования едва ли могли годиться для ослепленной народной толпы, которая не была знакома с организацией правильной системы управления и не умела ценить ее благодеяний. Арнольд предлагал восстановить всадническое сословие и снова ввести прежние в нем различия; но что же могло бы служить мотивом или мерилом для таких различий? Пришлось бы принять в соображение тогдашнюю бедность и соразмерно с нею уменьшить ту сумму богатств, которая давала бы право на вступление в сословие всадников; в ту пору уже не представлялось надобности в гражданских обязанностях судей и арендаторов государственных доходов; а первоначальная обязанность всадников нести военную службу верхом на коне уже была более благородным образом заменена обязанностями феодальных владетелей и духом рыцарства. Юриспруденция республики сделалась бесполезной и была всеми позабыта; жившие или под римскими, или под варварскими законами, итальянские народы и семьи мало помалу смешались в одну общую массу, а воспоминание о кодексе и пандектах Юстиниана сохранялось лишь в туманных преданиях и в неполных отрывках. При восстановлении своей политической свободы римляне, без сомнения, восстановили бы название и должность консулов, если бы они не пренебрегали титулом, который итальянские города раздавали без всякого разбора и который в конце концов сделался принадлежностью скромных торговых агентов, содержимых в чужих странах. Но право трибуна налагать свой запрет на правительственные решения предполагает или вызывает существование настоящей демократии. Древние патриции были подданными государства, а новейшие бароны – его тиранами, и те враги внутреннего спокойствия и порядка, которые оскорбляли наместника Христа, недолго относились бы с уважением к безоружной неприкосновенности плебейских должностных лиц.

В происшедшем в двенадцатом столетии перевороте, который дал Риму новую жизнь и послужил для него началом новой эры, мы усматриваем некоторые существенно важные факты, в которых сказалась или которыми упрочилась политическая независимость римлян 1. Одна из семи возвышенностей, на которых построен Рим, – Капитолийский холм имеет около четырехсот ярдов в длину и двести ярдов в ширину. Сто ступенек вели к вершине Тарпейской скалы, а этот подъем был еще более крут до того времени, как развалины разрушенных зданий сделали его более удобно проходимым и засыпали пропасть. С древнейших времен Капитолий служил в мирное время храмом, а в военное время – крепостью; после утраты города римляне выдержали там осаду против победоносных галлов, а во время междоусобных войн между Вителлием и Веспасианом это святилище империи было взято приступом и сожжено. Храмы Юпитера и однородных с ним богов были обращены в прах; их места были заняты монастырями и домами, а время частью повредило, частью совершенно разрушило толстые городские стены и длинные портики, тянувшиеся вниз по склону холма. Лишь только римляне сделались свободным народом, они возвратили Капитолию если не его прежнюю красоту, то его прежнюю прочность, укрепили это средоточие своих военных сил и место государственных совещаний, и, конечно, даже те из них, у которых были самые черствые сердца, воспламенялись, всходя на этот холм, от воспоминаний о своих предках. II. Первые цезари пользовались исключительным правом чеканить золотую и серебряную монету, а сенату предоставляли право чеканить монету из более низкого металла – из бронзы или меди. Более широкое поле было открыто для изобретаемых лестью эмблем и легенд, так что монарх мог сложить с себя заботу о прославлении своих собственных добродетелей. Преемники Диоклетиана не дорожили даже лестью сената; и в Риме, и в провинциях заведование монетными дворами было возложено исключительно на императорских чиновников, и эта прерогатива перешла по наследству как к царствовавшим в Италии готским королям, так и к династиям греческим, французским и германским. Римский сенат снова присвоил себе после восьмисотлетнего от нее отречения эту почетную и прибыльную привилегию, которою папы пользовались со времен Паскаля Второго до перенесения папской резиденции на ту сторону Альп. Некоторые из этих республиканских монет двенадцатого и тринадцатого столетий можно видеть в кабинетах редкостей. На одной из них, сделанной в форме золотой медали, Христос изображен с книгою в левой руке, а на этой книге сделана следующая надпись: Обет римского сената и народа: Рим – столица мира; на оборотной стороне св. Петр вручает знамя сенатору, который стоит перед ним на коленях с покрытой головой и в тоге, имея подле себя щит со своим фамильным именем и гербом. III. По мере того как империя приходила в упадок и городской префект нисходил на степень муниципального должностного лица; впрочем, он еще ведал в последней инстанции гражданские и уголовные дела, а обнаженный меч, который ему вручали преемники Оттона, обозначал его введение в должность и был эмблемой его служебных обязанностей. На эту должность выбирали только тех, кто принадлежал к знатным римским семьям; выбор народа утверждался папой; но от префекта требовалась тройная присяга, возлагавшая на него противоречивые обязанности, которые должны были нередко ставить его в затруднительное положение. Достигшие независимости римляне уволили от службы чиновника, который был их слугою, так сказать, на одну треть, и взамен его выбрали патриция; но этот титул, которым не пренебрегал даже Карл Великий, был слишком высок для гражданина или для подданного, и когда остыл первый пыл у мятежников, они охотно согласились на восстановление должности префекта. Лет через пятьдесят после того самый честолюбивый или, по меньшей мере, самый счастливый в своих предприятиях первосвященник Иннокентий Третий избавил и римлян, и самого себя от этого отличительного признака внешней зависимости; он вручил префекту знамя взамен меча и освободил его от обязанности приносить присягу германским императорам или считать себя у них на службе. На эту должность папа стал назначать для заведования светским управлением Рима лиц духовного звания или состоявших в звании кардинала, или предназначенных к возведению в это звание; но их сфера деятельности была ограничена узкими рамками, а в эпоху свободы они получали свои полномочия от сената и от народа. IV. После восстановления сената patres conscripti (если можно употреблять это выражение) были облечены и законодательною властью, и исполнительной, но их взоры редко проникали далее настоящего дня, а спокойствие этого дня большею частью нарушалось насилиями и смутами. В своем самом полном составе это сословие или собрание состояло из пятидесяти шести сенаторов, из которых высшие отличались титулом советников; они назначались, быть может ежегодно, народом; а предварительный выбор тех, кто их избирал, – по десяти от каждого квартала или прихода – мог служить фундаментом для свободной и прочной конституции. Папы, высказывавшие во время этой внутренней бури уступчивость во избежание окончательной гибели, договором утвердили учреждение и привилегии сената и ожидали восстановления своей власти от времени, от внутреннего спокойствия и от религии. Общественная польза и личные интересы иногда заставляли римлян отказываться на время от их притязаний; тогда они снова приносили присягу на подданство преемнику св. Петра и Константина как законному главе и церкви, и республики.

В городе, привыкшем к самоуправству, общественные интересы страдали от недостатка единства и энергии, и Римляне скоро ввели более прочную и менее сложную систему управления. Они соединили название и власть сената в одном должностном лице или в двух соправителях; так как эти должностные лица сменялись по прошествии одного года или шести месяцев, то для обширности их полномочий служила противовесом непродолжительность срока, на который они выбирались. Но во время такого непродолжительного владычества римские сенаторы заботились только об удовлетворении своего корыстолюбия и честолюбия; интересы их семейств и их партии совращали их правосудие с пути истины, а так как они наказывали только своих врагов, то они находили покорность только среди своих приверженцев. Анархия, которую уже не смягчала пастырская заботливость их епископа, убедила римлян, что они не способны управлять сами собой, и они стали искать вне своего отечества тех благ, которых не могли найти у себя дома. В ту же эпоху и по тем же мотивам большинство итальянских республик нашлось вынужденным прибегнуть к такой мере, которая хотя и могла казаться странной, но была подходяща к их положению и привела к самым благотворным последствиям. Они стали выбирать в котором-нибудь из иностранных, но дружественно расположенных городов беспристрастного сановника знатного происхождения и с безупречною честностью, который, будучи в одно время и воином, и государственным человеком, пользовался хорошей репутацией и уважением своих соотечественников, и стали поручать ему на время высшее управление и в мирное время, и в военное. Договор между правителем и управляемыми скреплялся клятвами и подписями, а продолжительность его власти, размер его содержания и обоюдные обязанности определялись со строгою точностью. Граждане клялись, что будут повиноваться ему как своему законному начальнику, а он, со своей стороны, клялся, что будет соединять беспристрастие чужеземца с усердием патриота. Он носил название подеста, выбирал четырех или шестерых людей военного звания и юрисконсультов, помогавших ему в военном деле и в отправлении правосудия, и содержал на своей собственный счет необходимое число слуг и лошадей; но ему не дозволялось привозить с собою жену, сына или брата из опасения, что он будет подчиняться их влиянию; во время его нахождения в должности ему не дозволялось покупать земли, вступать в родственные связи и даже принимать приглашения в дома граждан, и он не мог приличным образом покинуть свой пост, не удовлетворив тех, кто заявлял жалобы на его управление.

Вот почему около половины тринадцатого столетия римляне призвали из Болоньи сенатора Бранколлеоне, слава и заслуги которого были спасены от забвения пером одного английского историка. Основательная заботливость о своей репутации и ясное предвидение трудностей своего нового положения побудили его отказаться от сделанной ему избирателями чести; однако он принял предложенный пост, когда его власть была продолжена на три года, а обязательная сила римских статутов была на это время отменена. Но преступники и беспутники стали обвинять в жестокосердии; духовенство стало подозревать его в пристрастии; только те, которые желали внутреннего спокойствия и порядка, были довольны твердостью и справедливостью государственного сановника, снова доставившего им эти блага: никакой преступник не был ни достаточно могуществен, чтобы не бояться его правосудия, ни достаточно незнатен, чтоб увернуться от этого правосудия. По его приговору два аристократа из рода Аннибальди лишились жизни на виселице, и он безжалостно разрушил внутри города и в его окрестностях сто сорок башен, служивших надежным убежищем для воров и негодяев. Он обходился с папой, как с простым епископом, и принудил его жить в его епархии, а когда Бранколлеоне брался за оружие, он наводил страх на врагов и достигал своей цели. Римляне, не достойные того счастья, которым пользовались, отплатили за его заслуги неблагодарностью. Публичные воры, которых он восстановил против себя для пользы римлян, убедили этих последних низложить и заключить в тюрьму их благодетеля, а свою жизнь он сохранил только потому, что в Болонье хранился залог его личной безопасности. Предусмотрительный сенатор потребовал перед своим отъездом в Рим, чтобы ему было выдано тридцать заложников из самых знатных римских семейств; при известии о его опасном положении и по просьбе его жены над этими заложниками был учрежден самый строгий надзор, а дорожившая своею честью Болонья не убоялась папского интердикта. Благодаря этому благородному сопротивлению римляне имели время сравнить настоящее с прошлым и Бранколлеоне был отведен из тюрьмы в Капитолий при радостных возгласах раскаявшегося народа. Затем он продолжал управлять Римом с твердостью и с успехом, и лишь только его смерть удовлетворила завистников, его голова была положена в драгоценную вазу, поставленную на высокой мраморной колонне.

Бессилие здравого смысла и добродетели побудило римлян прибегнуть к более целесообразному средству: вместо простых граждан, которым они изъявили добровольную и непрочную покорность, они стали выбирать своим сенатором какого-нибудь независимого владетеля, способного защищать их и от их врагов, и от них самих. Самый честолюбивый и самый воинственный из монархов того времени Карл Анжуйский и Прованский принял в одно и то же время и королевство Неапольское от папы и сенаторское звание от римского народа. Остановившись в Риме на своем пути к победам, он принял от жителей присягу в верности, поселился в Латеранском дворце и во время этого непродолжительного визита постарался смягчить резкие черты своего деспотического характера. Однако даже Карл испытал на себе непостоянство римлян, которые встречали с не менее радостными возгласами его соперника – несчастного Конрадина, а властвовавший в Капитолии могущественный мститель возбудил в папах и страх, и зависть. Карл был избран сенатором первоначально на всю жизнь, но потом было решено, что его полномочия должны возобновляться через каждые три года, а вражда Николая Третьего принудила короля Сицилии совершенно отказаться от управления Римом. В своей булле, сделавшейся неизменным законом, этот высокомерный первосвященник доказал, что пожалование Константина было неоспоримым фактом и никогда не утрачивало своей законной силы и что оно имело существенную важность как для сохранения внутреннего спокойствия, так и для независимости церкви; он установил ежегодный выбор сенатора и решительно устранил от этого звания всех императоров, королей, принцев и лиц, занимающих в обществе высокое и блестящее положение. Эту запретительную статью отменил в свою собственную пользу Мартин Четвертый, смиренно добивавшийся своего избрания в сенаторы. В присутствии и по воле народа два избирателя возложили не на папу, а на благородного и верного Мартина звание сенатора и высшее управление республикой до конца его жизни с правом пользоваться этой властью по его собственному усмотрению или непосредственно, или через его уполномоченных. Почти через пятьдесят лет после того тот же титул был пожалован императору Людовику Баварскому; таким образом, свобода Рима была признана его двумя монархами, принявшими муниципальную должность в управлении их собственной метрополией.

В первый момент восстания, когда Арнольд Брешианский успел восстановить римлян против церкви, они искусно старались снискать милостивое расположение императора и обратить его внимание на то, что было ими сделано из желания угодить цезарю. То, что говорили послы, отправленные ими к Конраду Третьему и к Фридриху Первому, было смешением лести с гордостью, традиционных воспоминаний с совершенным незнанием истории их собственного отечества. После жалоб на молчание первого из этих монархов и на пренебрежение, с которым он относился к римлянам, послы просили его переехать через Альпы и принять из рук римлян императорскую корону. "Мы умоляем ваше величество не пренебрегать смиренной преданностью ваших детей и вассалов и не верить тому, в чем нас обвиняют наши общие враги, которые клевещут на сенат, выдавая его за противника вашего владычества, и сеют семена раздора, для того чтобы пожинать плоды разрушения. Папа и сицилиец вступили в нечестивый союз с целью воспротивиться нашей свободе и вашему коронованию. С помощью Божьей наше рвение и мужество до сих пор делали все их усилия бесплодными. Мы взяли приступом дома и башни тех, кто принадлежал к числу их самых могущественных и самых предприимчивых приверженцев, и в особенности Франгинанов; некоторые из этих зданий заняты нашими войсками, а некоторые другие срыты до основания. Они сломали Мильвийский мост; но мы починили его и у крепли так, что вы можете безопасно пройти по нем, и ваша армия может вступить в город, не подвергаясь никаким нападениям из замка св. Ангела. Все, что мы сделали, и все, что намереваемся делать, клонится к вашей славе и пользе, и мы питаем верноподданническую надежду, что вы скоро лично прибудете сюда, чтоб отстоять нарушенные духовенством права, воскресить величие империи и превзойти славой и могуществом ваших предшественников. Просим вас, изберите для вашей резиденции столицу мира – Рим, предпишите законы Италии и тевтонскому государству и последуйте примеру Константина и Юстиниана, которые достигли всемирного владычества благодаря энергии римского сената и народа". Но эти блестящие и обманчивые замыслы не прельстили франконца Конрада, взоры которого были устремлены на Святую Землю и который умер вскоре после своего возвращения из Святой Земли, не побывав в Риме.

[43] Этот пышный титул был придуман итальянцами.