Лучшее прощение — месть: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Кроме этой шляпы он обладал еще одной примечательной особенностью — никогда не говорил нормальным голосом: все свои немногочисленные реплики он подавал таким громоподобным ревом, как если бы имел дело с глухими.

Это придавало его разговору, касавшемуся только продажи товара — старой мебели, светильников, гобеленов — такую ноту агрессивности, что при первом знакомстве человек, попавший в его лавку, начинал тут же думать, как бы оттуда уйти.

Но со временем, если вы были завсегдатаем рю де Прованс, вы переставали обращать на это внимание, и мощь его голосовых связок начинала вызывать лишь веселое изумление. На вечно меняющихся экспонатах его лавки (товарооборот происходил с потрясающей скоростью) всегда красовалось одно и то же объявление: «Продаем только коммерсантам».

А если какой-нибудь бедняга-любитель случайно попадал в эту лавку, его встречали таким громоподобным приветствием, как будто оно было адресовано всему Парижу.

Известно, что любителя всегда можно распознать по тем вопросам, которые настоящий опытный антиквар никогда не будет задавать: Какова высота? Ширина? Какое это дерево? К какому стилю относится? Кто автор? Как насчет атрибуции?

После первого же подобного вопроса, обнаруживавшего непрофессионализм посетителя, Лев орал: «Вы читать умеете? Здесь продают только коммерсантам!»

И возмущенный клиент уходил.

У Льва была своя слабость — карты, и за карточной игрой, сопровождаемой жутким ревом, он продавал свой товар антикварам, прибывающим со всех концов Европы в поисках старинных вещей для пополнения своих магазинов.

Кроме этой слабости была у него и другая, более приятная: женщины. От них он не смог отказаться и тогда, когда, по причине возраста, вынужден был прибегать для демонстрации своих мужских качеств к гормональным инъекциям, очень вредным для его предстательной железы.

В то время, когда Аарон постучал в его дверь, Лев переживал особый момент своей жизни. Он только начал тогда пользоваться гормонами, и ощущение вновь обретенной потенции располагало его к некоторой благостности и щедрости. Щедрости на еврейский манер, естественно: если я даю тебе 5, ты должен вернуть мне 10, потому что одалживая тебе эти 5 лир, я должен получить доход, как от всякого вложенного капитала.

Но у польского беженца были тогда две неотложные нужды: уладить вопрос о своем проживании во Франции и как-то прокормиться.

Поначалу все шло хорошо, и ничто не предвещало перемен, если бы Аарон не совершил непростительной ошибки: думая как-то повысить собственные акции, он сообщил работодателю о своем филологическом дипломе.

Никогда не признавайтесь богатому невежде, что вы бедняк с университетским дипломом!

Вы не можете доставить большего удовольствия садисту, чем сказать ему: «Не бей меня, мне больно!»

С тех пор хлеб Аарона стал горек и черств.

Вот когда простое происхождение и крестьянская кровь со стороны матери сослужили свою службу: терпение и железное здоровье получили хорошее подкрепление смирением и умением выстоять перед любой провокацией и хитростью.

Один орал, второй терпеливо молчал.

У Льва было две дочери, обе дурнушки. Правда, одна была тощая, а другая толстая, но с довольно приятным лицом, что было почти незаметно, поскольку все внимание поглощалось ее необъятным задом.

Казалось, что эта бедняга вынуждена была постоянно носить высокие каблуки, чтобы, спускаясь по лестнице на своих коротеньких и толстых ножках, не стукаться задом о ступеньки.

Но нашему Аарону в этом объемистом молодом заде увиделась такая перспектива покоя, довольства, изобилия, утешения и плотских удовольствий, что он, в конце концов, уже и сам не мог понять, что его больше привлекло: возможность взять реванш за все издевательства старика или само обладание хозяйкой этого седалища.

Лев взял себе в привычку, подзывая его, орать: «Арман!» (это была кличка его любимой собаки, которая совершила однако непростительную ошибку: издохла во время охоты на кабана).

«Понимаешь?! — проорал он как-то Аарону в минуту разговорчивости. — Умерла лет на 5 раньше срока. Разорение! Никогда больше у меня не было такой умной и преданной собаки. Ела мало, а какая была выносливая!»

Ну, а Аарон только что хвостом не мог вилять. Зато убирался в лавке, бегал в бар для хозяина и его гостей, принося им выпивку, сносил все выходки Льва, любившего сопровождать свои приказания словами: «Эй! Магистр! Три кофе и побыстрей!»

Аарон никогда не обнаруживал своих подлинных чувств. Не протестовал, не оскорблялся. Он жил, как тень, всегда под рукой, тихий, исполнительный, отзываясь на каждый крик хозяина и, в отличие от собаки, не выражая ни боли, ни радости. Чем больнее его унижали, тем больше утешения находил Аарон, поглядывая украдкой на цветущий зад дочери хозяина.

Под этими взглядами, как и у всех дурнушек, первоначальное недоверие и изумление Мелани сменились удовольствием от сознания, что она пользуется чьим-то вниманием. Впервые она почувствовала себя женщиной.

И потихоньку от отца она начала посещать этого поляка, который приводил ее в состояние ступора своей изысканной вежливостью и нежными взглядами светлых глаз, заволакиваемых иногда странной истомой.

Время, пролегающее между взглядом и первым прикосновением, пропорционально силе желания.

А это желание достигло у обоих гигантского накала, пропорционального их приниженности.

Аарон окончательно влюбился в Мелани и, как все влюбленные или убедившие себя в этом, не замечал, что предмет его любви был достойной дочерью своего папаши.

Влияние поляка на эту француженку-коротышку поперек себя шире имело двойную природу: тут действовала и восточная экзотика, всегда привлекающая женщин, и некий вызов отцовскому авторитету.