Сталинский неонэп (1934—1936 годы): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Рост цен в сочетании с принудительным распределением государственных займов (займы, размещаемые среди населения, увеличились с 1 млрд руб. в 1927 году до 17 млрд руб. в середине 30-х годов) позволил сократить бумажно-денежную эмиссию и уменьшить находящуюся в обороте денежную массу. Эти меры, обеспечившие известную стабилизацию финансовой системы, однако, не приостановили инфляционные процессы. Государственные розничные цены продолжали расти более высокими темпами, чем рост средней заработной платы.

Хотя в 1937 году производство пищевой промышленностью мяса составило 168 % от уровня 1932 года, сахара — 292 %, животного масла — 257 %, на душу городского населения по-прежнему приходилось меньше основных продовольственных продуктов, чем до начала коллективизации. СССР превосходил капиталистические страны только по производству и потреблению на душу населения зерна, особенно ржи, и картофеля. Это обусловило непомерно высокий удельный вес ржаного хлеба и картофеля в потреблении продуктов питания, что всегда считалось классическим признаком бедности.

Упор на модернизацию прежде всего тяжёлой промышленности имел своим следствием крайне низкое качество промышленных товаров народного потребления. Троцкий формулировал «своеобразный закон советской промышленности» (по сути, действовавший и на всём протяжении дальнейшего развития советской экономики): «Изделия по общему правилу тем хуже, чем ближе они к массовому потребителю» [33].

Вопреки пятилетнему плану промышленность группы «Б» не превзошла по темпам роста группу «А». В стране продолжали накапливаться и иные хозяйственные диспропорции. Создание современных автомобильных заводов соседствовало с малочисленностью и низким качеством шоссейных дорог. Возникновение и бурный рост новых промышленных городов сопровождались упадком многих старых городов. Строительству дорогих театров и дворцов культуры в промышленных центрах сопутствовали запущенность жилищного хозяйства и обострение квартирного голода. В среднем на одного горожанина приходилось меньше жилой площади, чем до революции.

На протяжении второй пятилетки Советский Союз по-прежнему проходил стадию заимствования и усвоения технических достижений Запада. Однако новая импортированная техника не давала тех результатов, что в капиталистических странах. Вопиющая разница в выработке на одного рабочего СССР и США объяснялась не только недостаточной квалификацией рабочих, но прежде всего плохой организацией труда. Как подчёркивал Троцкий, «бюрократия изо всех сил подстёгивает рабочих, но правильно использовать рабочую силу не умеет» [34]. В результате в советской промышленности сохранялись крайне высокая себестоимость и, как следствие, высокие цены производимой продукции при низком её качестве.

Согласно данным официальной советской статистики, валовая продукция промышленности выросла в 1936 году в 6 раз по сравнению с довоенным уровнем, тогда как исчисленная в натуральных показателях добыча нефти, угля, чугуна, производство других основных видов промышленной продукции — только в 3—3,5 раза. Основная причина несовпадения этих показателей состояла в том, что в СССР были созданы новые отрасли промышленности, отсутствовавшие в царской России. Другая причина, как подчёркивал Троцкий, крылась в тенденциозных манипуляциях статистики, вызванных «органической потребностью всякой бюрократии — подкрашивать действительность». Обращая внимание на то, что в советских статистических отчётах производство и ремонт автомобилей суммируются в едином показателе, Троцкий писал: «Все суммарные оценки в рублях имеют лишь относительную ценность: неизвестно, что такое рубль, и не всегда известно, что за ним скрывается, постройка машины или её преждевременная поломка» [35].

Корректировкой официальных статистических показателей советской статистики занималась после второй мировой войны экономико-статистическая школа, созданная в США для исследования проблем измерения экономического развития СССР. По расчётам её основателя А. Бергсона, в 1937 году валовой национальный продукт СССР (в ценах 1937 года и в современном масштабе измерения номинала рубля) составил 28,1 млрд руб. против 18,2 млрд в 1928 году. Потребление населением материальных благ и услуг выросло значительно скромнее — с 15,8 млрд руб. в 1928 году до 19,65 млрд в 1937 году [36]. С учётом роста населения это означает, что к концу второй пятилетки страна в лучшем случае достигла среднего уровня потребления, существовавшего на исходе нэпа.

Низкий жизненный уровень подавляющей массы рабочих и крестьян явился одной из главных причин сохранения низкой производительности труда, отстававшей от производительности труда передовых капиталистических стран в 3—10 раз. Это обусловливало и существенное отставание Советского Союза от США и стран Западной Европы по уровню жизни, которое усугублялось тем, что капитальные вложения поглощали в СССР 25—30 % национального дохода — намного большую его долю, чем в передовых капиталистических странах.

В 1937 году Троцкий подчёркивал, что в СССР «низкая производительность труда при высоких капитальных затратах, огромных военных расходах и ужасающем хищничестве бесконтрольного аппарата означает и сейчас крайний недостаток важнейших предметов личного потребления для масс населения. Экономические успехи, слишком скромные для значительного материального и культурного подъёма всего народа, оказываются уже вполне достаточны для выделения широкого привилегированного слоя» [37]. Как будет показано далее (см. гл. XXXV), сталинское руководство сознательно проводило курс на резкое усиление социально-экономической дифференциации.

Несмотря на все противоречия «сталинского неонэпа», в 1934—1936 годах был достигнут наиболее высокий за все послевоенные годы рост эффективности производства. Эти экономические успехи связывались зарубежной и эмигрантской печатью с наступлением «советской весны», «порозовением Красной России». В 1936 году эмигрантский Институт экономических исследований характеризовал сдвиги в советской экономической системе как «попытку организовать производство и обмен между государственными предприятиями на принципах конкурентного хозяйства, на началах личной заинтересованности, рентабельности, прибыльности» [38].

«Сталинский неонэп» существенно отличался от нэпа 20-х годов. Главные отличия состояли в том, что либерализация экономической жизни в условиях нэпа сопровождалась сознательным сдерживанием роста социального неравенства и резким уменьшением политических репрессий по сравнению с годами гражданской войны. Сталинский же «неонэп» сочетал ослабление административно-командных рычагов в управлении экономикой с усилением социальной дифференциации и непрерывным нагнетанием политических репрессий ради подавления всякой оппозиционности и критики в партии и стране, ради закрепления господствующей роли бюрократии и режима личной власти.

Как подчёркивал Троцкий, с отходом в прошлое наиболее острых экономических трудностей, вызванных насильственной коллективизацией, естественно было бы ожидать расширения духовной свободы и демократизации политического режима. Но на этот путь сталинская бюрократия не могла встать, поскольку он грозил утратой её монопольной власти в партии и стране. «Чем сложнее становятся хозяйственные задачи,— писал Троцкий,— чем выше требования и интересы населения, тем острее противоречие между бюрократическим режимом и потребностями социалистического развития; тем грубее бюрократия борется за сохранение своих позиций; тем циничнее она прибегает к насилию, обману, подкупу… Отсюда также и возрастающая необходимость маскировать репрессии при помощи подлогов и амальгам» [39]. Этим объяснялась кратковременность «сталинского неонэпа», на смену которому пришли большой террор и резкое ужесточение трудового законодательства, переросшее в прямую милитаризацию труда.

Такое развитие событий не представлялось в середине 30-х годов реальным большинству советских людей и зарубежных наблюдателей советской жизни. Экономические успехи и стабилизация социально-политической обстановки в СССР порождали надежды, что экономическая либерализация будет дополнена демократизацией политической системы, которую обещала Конституция 1936 года. Доверчивому, некритическому восприятию стереотипов сталинской пропаганды об СССР как стране «победившего социализма» способствовало и зрелище очевидного кризиса, поразившего всю капиталистическую систему.

II

Судьбы мирового капитализма в 30-е годы

В течение 30-х годов капиталистический мир пережил самый масштабный и острый за всю свою историю структурный кризис. Этот кризис был открыт «великой депрессией», внезапно разразившейся в 1929 году после нескольких лет послевоенного «просперити». Правда, и само это «просперити» было весьма относительным. Так, в 1929 году в Англии объём промышленной продукции едва достиг довоенного уровня.

По глубине падения промышленного производства экономический кризис 1929—1933 годов не имел себе равных в прошлом. Во время предыдущих кризисов падение производства считалось значительным, если оно достигало 10—15 %. За годы «великой депрессии» объём промышленного производства во всех капиталистических странах снизился более чем на треть. В 1933 году была парализована половина производственных мощностей ведущих отраслей промышленности капиталистического мира. Капиталистическая индустрия в целом оказалась отброшенной по объёму производства примерно к 1908—1909 годам, а в Германии и Англии — к 1896—1897 годам.

Экономический кризис начала 30-х годов был не только самым глубоким, но и самым продолжительным в истории капитализма. Лишь в 1934—1935 годах промышленное производство капиталистических стран приблизилось к докризисному уровню. Даже в 1937 году оно превзошло уровень 1929 года всего на 5 %, а во Франции, Италии, Бельгии не достигло и этого уровня. В 1936 году индекс хозяйственной деятельности в США был на 10 % ниже уровня 1929 года и лишь в начале 1937 года превысил его на 2,5 %.

С особой силой экономический кризис поразил наиболее богатую капиталистическую страну — Соединенные Штаты Америки, где промышленное производство к 1932 году сократилось по сравнению с 1929 годом на 46 %, в том числе производство средств производства — на 72 %. Национальный доход страны за 1929—1933 годы снизился более чем вдвое.

Уже в 1931 году национальный доход в капиталистических странах составил всего 113 % от довоенного уровня. Это означало, что с учётом роста населения доход в расчёте на душу населения за 16 лет не вырос, а потребление трудящихся даже уменьшилось. В 1933 году в США уровень средней зарплаты снизился почти вдвое по сравнению с докризисным периодом.

Одним из наиболее тяжких социальных последствий кризиса стала массовая безработица. В 1932 году в Англии безработными были 22 % рабочих, а в отдельных отраслях (угольная, металлургическая, судостроительная промышленность) — до 60 %. К марту 1933 года в США армия безработных достигла 17 млн чел., не считая нескольких миллионов частично безработных. При этом безработные были лишены всяких средств к существованию, поскольку в стране отсутствовал закон о социальном страховании.

В сознании западной общественности все эти явления нашли отражение в форме «комплекса Шпенглера», убеждения в тупиковом характере буржуазной цивилизации. Всё больше людей на Западе переживало ощущение смертельной болезни, поразившей капиталистический мир, разделяло мысль о дегуманизации и упадке капиталистической системы, нуждающейся в обновлении, в обуздании сил индивидуализма и стихии анархической конкуренции. Даже сторонники экономического либерализма всё чаще признавали возможность поражения свободно-рыночной модели экономики в соревновании с социалистической моделью планового хозяйства. В 1933 году Г. П. Федотов писал, что «необычайность» успехов Советского Союза «подчёркивается острым недомоганием капиталистического мира, колоссальной безработицей и хозяйственной безнадёжностью, охватившей все народы» [40].

Под влиянием подобных идей Рузвельт впервые в истории капиталистического мира приступил к освоению принципов централизованного планирования, механизмов государственного регулирования экономической жизни. Одной из первых акций его «нового курса» стало принятие в июле 1933 года закона о создании национальной администрации по оздоровлению промышленности. Вся промышленность была разделена на 17 групп, для каждой из которых был выработан «кодекс честной конкуренции», устанавливающий объём производства, уровень заработной платы, продолжительность рабочего дня, распределение рынков между фирмами. В «кодексах» регламентировалась минимальная заработная плата, признавалось право рабочих объединяться в профсоюзы и заключать коллективные договора с предпринимателями. Такие «кодексы» за короткий срок охватили 95 % американской промышленности и торговли. Для проведения «нового курса» в сельском хозяйстве в мае 1933 года была создана специальная Администрация, одной из главных функций которой стало регулирование цен на сельскохозяйственную продукцию.

Не меньшее влияние на ограничение «рыночной свободы» оказала социальная политика Рузвельта. В 1935 году впервые в истории США был принят закон о социальном страховании, предусматривающий введение пенсий для рабочих, достигших 65-летнего возраста, и оказание государственной помощи больным и инвалидам. В том же году был принят «национальный акт о трудовых отношениях», который запрещал властям и предпринимателям применять репрессии за принадлежность к профсоюзам и вмешиваться во внутренние дела рабочих организаций, легализовал стачки и пикетирование предприятий забастовщиками. Судам вменялось в обязанность рассматривать жалобы профсоюзов на нарушения закона.

Решающее значение всех этих мер для предотвращения социального взрыва в США признавалось ведущими политиками капиталистического мира. В 1943 году на тегеранской встрече Черчилль поднял тост за Рузвельта «как человека, который… несомненно предотвратил революцию в Соединенных Штатах» благодаря своей политике «нового курса», улучшившей положение «слабых и беспомощных» [41].

Вслед за США «социальная перестройка» капитализма развернулась и во многих странах Европы. В 30-е годы социальное законодательство было принято во всех скандинавских странах. Такого рода законодательство было принято в 1936 году и во Франции, но лишь после волны революционных выступлений трудящихся (см. гл. XXXI).

Однако все эти существенные уступки трудящимся со стороны господствующих классов не помогли мировому капитализму обрести социально-политическую стабильность. Едва завершился экономический кризис, как на авансцену общественной жизни выступил глобальный политический кризис капитализма, выразившийся в предельном обострении противоречий между крупнейшими империалистическими державами. Если первая мировая война вспыхнула внезапно, то, начиная с 1933 года, всё человечество жило предчувствием новой мировой войны. Всё более очевидной становилась позорная роль лидеров буржуазно-демократических государств Европы, попустительствовавших реваншистским и экспансионистским устремлениям стран милитаристско-фашистской «оси». В 1931 году Япония захватила Маньчжурию, а в 1935 году Италия начала агрессивную войну против Абиссинии. В 1936 году состоялся аншлюс — насильственное присоединение Австрии к Германии.

Загнивание мирового капитализма выражалось и в наступлении на демократические права и свободы в большинстве капиталистических стран. Как отмечал в 1936 году М. М. Литвинов, буржуазно-демократические свободы сохранились не более чем в 10 из 26 европейских капиталистических государств. В остальных странах господствовали режимы фашистской или полуфашистской диктатуры [42]. Опасность захвата власти фашистскими силами ощущалась во Франции, Англии и даже в США (об этом выразительно рассказывалось в романе американского писателя Синклера Льюиса «У нас это невозможно», вышедшем в 1936 году).

Всё это способствовало революционизированию народных масс в капиталистических странах. Как писал в 1932 году Г. Федотов, Запад «живёт накануне революции — во всяком случае, в предреволюционных настроениях… Вне этих настроений в благополучном, консервативном оптимизме на Западе пребывает лишь очень малое число очень ограниченных людей» [43].

Возникновение объективных условий для превращения мирового коммунистического движения в ведущую политическую силу эпохи и для победы международной революции обусловило резкий перелом в политической стратегии Троцкого.

III

Новая стратегия Троцкого. Строительство IV Интернационала

[33] Троцкий Л. Д. Преданная революция. С. 14.

[34] Там же. С. 16.

[35] Там же. С. 15.

[36] Коммунист. 1991. № 1. С. 73—74.

[37] Бюллетень оппозиции. 1937. № 54—55. С. 49.

[38] Бюллетень экономического кабинета проф. С. Н. Прокоповича. Прага, 1936. № 131. С. 108.

[39] Бюллетень оппозиции. 1935. № 43. С. 6.

[40] Федотов Г. П. Судьба и грехи России. Т. II. С. 18.

[41] Шервуд Р. Рузвельт и Гопкинс. В 2-х томах. Т. 2. М., 1958. С. 489.

[42] Правда. 1936. 29 ноября.

[43] Федотов Г. П. Судьба и грехи России. Т. II. С. 4—5.