Сталинский неонэп (1934—1936 годы): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Валовая продукция сельского хозяйства в целом оставалась на уровне 1924—1928 годов. Сбор зерновых культур, достигший в 1934 году самой низкой отметки с 1925 года (67,6 млн тонн), затем стал расти, хотя и неустойчиво. После 1936 года, когда он составил всего 55,8 млн тонн, в следующем, 1937 году, был получен небывало высокий в истории страны сбор зерновых — 97,4 млн тонн. Однако среднегодовые сборы зерна составили во второй пятилетке 72,9 млн тонн против 73, 5 млн тонн в первой, а средняя урожайность зерновых в 1933—1937 годах была несколько меньшей, чем в 1922—1928 годах.

Более устойчивым был рост производства хлопка — с 1,2 млн тонн в 1934 году до 2,7 млн тонн в 1939 году. Валовый сбор сахарной свеклы поднялся с 10 млн тонн в 1934 году до 16 млн тонн (в среднем) в последующие 5 лет, а в 1937 году составил 21,6 млн тонн. Валовые сборы овощей в 1935—1939 годах были меньше, чем в 1934 году (в некоторые годы — более чем в 2 раза). Валовые сборы картофеля колебались весьма значительно, превысив уровень 1933 года в 1,5 раза лишь в 1935 и 1937 годах, а в остальные годы были немного выше или даже ниже показателей 1933 года.

Быстрыми темпами происходил рост животноводческой продукции (начавшийся с ужасающе низкой отметки 1933 года). Производство мяса увеличилось с 2,3 млн тонн в 1933 году до 5,1 млн тонн в 1939 году, молока — соответственно — с 19,2 млн тонн до 27,2 млн тонн, яиц — с 3,5 млрд до 11,5 млрд штук, шерсти — с 64 тыс. до 150 тыс. тонн.

Поголовье крупного рогатого скота выросло с 33,5 млн голов в 1933 году до 53,5 млн голов в 1939 году, свиней — соответственно с 9,9 до 25,2 млн, овец и коз — с 37,3 до 80,9 млн голов. Основная часть этого поголовья находилась в личных подсобных хозяйствах колхозников. Поголовье скота превысило уровень 1928 года только в 1958 году.

Лишь к концу 30-х годов производство зерна, мяса, молока достигло уровня, на котором оно находилось в годы, предшествовавшие коллективизации. Тем не менее начавшийся рост сельскохозяйственного производства позволил осуществить важную политическую акцию: отменить карточную систему. Ноябрьский (1934 года) пленум ЦК принял решение об отмене с 1 января 1935 года карточек на хлеб, муку и крупы. С октября 1935 года были отменены карточки и на все другие нормируемые ранее товары. Эти меры были призваны убедить население в том, что наибольшие экономические трудности и материальные лишения остались позади и что многочисленные обещания об улучшении жизненного положения трудящихся начинают сбываться.

После введения в 1928—1929 годах карточной системы совокупное влияние изменений номинальной заработной платы и розничных цен привело к значительному снижению реальной заработной платы рабочих и служащих. В 1932 году рыночные цены превышали карточные в 8 раз, в 1933 году — в 12—15 раз. Распределение по карточкам, дающее гарантию приобретения по низким государственным ценам определённого набора продуктов и промтоваров, распространялось на относительно небольшую часть населения страны. Из 165 млн жителей СССР по карточкам получали в 1934 году хлеб только 40 млн чел., мясопродукты — 6,5 млн, масло — 3 млн человек. Остальные были вынуждены приобретать продукты по значительно более высоким ценам — на колхозных рынках, в магазинах потребкооперации и в государственных коммерческих магазинах. Если в 1931 году через последние реализовывалось 10 % продовольственных товаров, проходящих через государственную торговлю, то в 1932 году — уже 39 %. В 1933 году килограмм пшеничного хлеба стоил в коммерческих магазинах 4 рубля, мяса — 16—18 руб., колбасы — 25 руб., масла 40—45 руб. (при средней заработной плате промышленного рабочего, составлявшей 125 рублей в месяц).

Когда в начале первой пятилетки советское руководство пошло на введение карточек, это трактовалось сталинской пропагандой не как вынужденная временная мера, а как ступень к полной ликвидации рыночных отношений, прямому безденежному распределению продуктов. «Торговля и рынок, как связующее звено между десятками миллионов мелких земледельцев и крупной промышленностью,— утверждалось, например, в передовой журнала «Большевик»,— начинают преодолеваться, поскольку на базе растущей крупной промышленности начинает преодолеваться мелкое хозяйство в земледелии» [18].

На протяжении первой пятилетки Троцкий едко высмеивал подобные изыскания сталинских «теоретиков», представлявших замену рубля карточкой как переход к социалистическим формам распределения. В середине 30-х годов ущербность этих идей осознал и Сталин, отказавшийся от представлений о скором утверждении безденежной экономики и замене торговли нормированным распределением. На XVII съезде ВКП(б) он обвинил в пропаганде таких взглядов неких безымянных «наших работников», среди которых имела хождение «левацкая болтовня… о том, что советская торговля является якобы пройденной стадией, что нам надо наладить прямой продуктообмен, что деньги будут скоро отменены, так как они превратились якобы в простые расчётные знаки» [19].

Идеи о восстановлении свободной торговли и товарно-денежных отношений Сталин развил в речи на ноябрьском пленуме ЦК 1934 года. Здесь им было заявлено, что карточная система представляла собой политику канцелярского, механического, пайкового распределения продуктов, которая не считалась с живыми людьми, с потребителями. Смысл отмены карточной системы Сталин усматривал в замене «простого распределения» политикой товарооборота, считающейся с ценами, которые складываются на рынке, и кладущей конец хаосу, вакханалии в области цен, огромному разрыву между рыночными и пайковыми ценами.

Сталин утверждал, что при наличии нескольких цен на один и тот же товар неизбежна спекуляция, в том числе со стороны даже самых честных рабочих, продающих по рыночным ценам часть хлеба, полученного ими по карточкам, ради приобретения других необходимых продуктов.

Сталин заявил, что вводимые новые единые цены будут выше пайковых, но значительно ниже цен в коммерческих магазинах, а это повлечёт снижение цен на рынках. В результате крестьяне поймут, что выгодно использовать излишки зерна для прокорма скота, и тем самым будет обеспечен подъём животноводческой отрасли. Другим важным следствием перехода от карточного нормирования к торговле Сталин объявил укрепление денежной системы — одного из тех «буржуазных аппаратов экономики», которые «социалисты должны использовать до дна». Восстановление рыночных отношений позволит обеспечить «некоторый более или менее устойчивый курс рубля», необходимый для того, чтобы «наше планирование было не канцелярским, а реальным». Наконец, переход к торговле, по словам Сталина, должен побудить торговые организации уважать потребителя, учитывать его вкусы и потребности как в отношении количества товаров, так и особенно в отношении их качества [20].

Данные установки Сталина, закреплённые в решениях ноябрьского пленума, свидетельствовали о резкой переориентации как практической политики, так и обосновывающей её официальной «теории». Отныне взгляды, пропагандирующие скорый переход от торговли к прямому безденежному продуктообмену, стали квалифицироваться как очередное проявление «левацкого уклона».

После отмены карточного распределения рабочие и служащие стали реализовывать свой заработок на колхозном рынке, с его свободными ценами и в государственных магазинах, где при фиксированных ценах имелась известная возможность потребительского выбора. Таким образом, в стране возник более широкий потребительский рынок. Обладая свободой в выборе сфер приложения своего труда, жители городов теперь в большей степени руководствовались соображениями заработной платы и другими потребительскими стимулами. Стало быть, в стране существовал и рынок рабочей силы, побуждавший предприятия к конкуренции за привлечение работников.

Упразднение карточной системы не ликвидировало острых проблем в сфере потребления. Сама эта административная мера оказалась возможной потому, что сохранялась система обязательных поставок колхозами, колхозниками и единоличниками своей продукции государству по ценам, во много раз ниже рыночных. Помимо этого, колхозам приходилось платить большую натуральную плату государственным машинно-тракторным станциям за пользование сосредоточенными в них основными средствами сельскохозяйственного производства. В результате всего этого сельское хозяйство по-прежнему оставалось главным источником средств для развития промышленности, которая с 1931 года стала нерентабельной и оставалась таковой на всём протяжении второй пятилетки.

Хотя валовый сбор зерна упал с 73,3 млн тонн в 1928 году до 67,6 млн тонн в 1934 году, государственные заготовки за это время возросли с 10,8 до 22,7 млн тонн. Тем самым государство получило возможность обеспечивать намного увеличившееся население городов хлебом, отказавшись от пайкового нормирования. Однако низкий уровень производства продовольственных и непродовольственных предметов потребления не позволял на всём протяжении 30-х годов обеспечить их бездефицитную продажу населению на всей территории страны. Вплоть до начала войны на периферии сохранялись огромные очереди за хлебом и другими предметами первой необходимости. Относительная насыщенность потребительского спроса существовала лишь в Москве и некоторых других крупных городах. Богатство ассортимента продуктов, созданное в Москве, по словам А. Орлова, с целью вызвать «впечатление некоего благосостояния — хотя бы в столице — напоказ иностранным дипломатам и журналистам» [21], щедро рекламировалось официальной пропагандой. К открытию съезда Советов в 1935 году в одном из центральных магазинов Москвы было вывешено объявление, что в нём имеется в продаже 220 сортов хлеба. Спустя два года в «Правде» с восторгом сообщалось о том, что в московских гастрономах имеются сотни сортов колбасных и рыбных изделий [22].

Комментируя «реабилитацию рубля» и смену соответствующих «теоретических» установок сталинизма, Троцкий писал: «Давно ли тот же Сталин обещал отправить нэп, т. е. рынок, „к черту“? Давно ли вся пресса трубила об окончательной замене купли-продажи „непосредственным социалистическим распределением“?.. Сами советские деньги должны были, согласно этой теории, превратиться уже к концу второй пятилетки в простые потребительские карточки, вроде театральных или трамвайных билетов… Но все эти обещания тем более меркли, чем более вторая пятилетка близилась к концу. Бюрократии приходится ныне обращаться „к черту“ с покорнейшей просьбой вернуть сданный ему на хранение рынок. Правда, торговля должна, по замыслу, осуществляться только через органы государственного аппарата. Будущее покажет, в какой мере удастся выдержать эту систему… Не легко установить границу, за которой торгующий колхозник превращается в торговца. Рынок имеет свои законы» [23].

Восстановление рынка Троцкий характеризовал как показатель того, что суеверие административного плана и иллюзия административной цены потерпели окончательное крушение. Упразднение карточной системы и унификацию цен он рассматривал как установление своего рода неонэпа, призванное смягчить накопившиеся глубокие противоречия советской экономики. «Экономические отношения трудящихся города и деревни к государству и друг к другу переводятся на денежный язык. Рубль оказывается орудием воздействия населения на хозяйственные планы, начиная с количества и качества предметов потребления. Никакими другими путями нельзя рационализировать советское хозяйство… Вытеснение карточки рублём есть лишь отказ от фикций и открытое признание необходимости создавать предпосылки для социализма посредством возвращения к буржуазным методам распределения» [24].

Троцкий отмечал, что новый курс Сталина имел целью и некоторое облегчение положения колхозного крестьянства ради повышения производительности его труда. «Главная цель возвращения к рынку и к устойчивой денежной системе (последняя пока ещё в проекте),— писал он,— состоит в том, чтобы непосредственно заинтересовать колхозников в результатах их собственного труда и тем устранить наиболее отрицательные последствия принудительной коллективизации» [25].

Отмена карточной системы представляла известный шаг на пути поворота от чисто административных методов руководства экономикой к экономическим методам. Ради создания колхозникам хотя бы ограниченных стимулов в результатах собственного труда бюрократия ещё в 1932 году пошла на частичное восстановление рыночных отношений, разрешив колхозам, колхозникам и единоличникам реализовывать излишки своей продукции на колхозном рынке, где цены определялись спросом и предложением. Эта мера, как подчёркивал Троцкий, явилась фактическим признанием несвоевременности ликвидации нэпа, но признанием эмпирическим, частичным, непродуманным и противоречивым. «Упразднив рынок и восстановив азиатские базары, бюрократия создала, в довершение всего, условия самой варварской пляски цен, следовательно, подвела мину и под план и под коммерческий расчёт». Восстановление базаров в условиях замены взаимовыгодных рыночных взаимоотношений между государством и колхозами натуральным налогом дало импульс развитию спекулятивных тенденций и усилению социального расслоения. «Базарная торговля даже со стороны колхоза, как целого,— писал Троцкий,— является спекуляцией на нужде ближайшего города в предметах продовольствия и, по последствиям своим, ведёт к социальной дифференциации, т. е. к обогащению меньшинства более счастливо расположенных колхозов. Но главное место в торговле (на базарах.— В. Р.) занимают не колхозы, а отдельные колхозники, наряду с единоличниками. Торговля колхозников, продающих свои избытки по спекулятивным ценам, ведёт к дифференциации внутри колхозов. Так базар развивает в „социалистической“ деревне центробежные силы» [26].

Ещё одной отдушиной для колхозников стало поощрение личных подсобных хозяйств, содержания в них коров, свиней, коз и домашней птицы. В обмен на эти уступки со стороны государства, как констатировал Троцкий, «крестьянин соглашается мирно, хотя пока и без большого усердия, работать в колхозах, которые дают ему возможность выполнить свои обязательства по отношению к государству и получить кое-что в собственное распоряжение» [27]. Стабилизации положения в деревне способствовала и ликвидация ноябрьским пленумом 1934 года введённых в начале 1933 года политотделов при МТС, которые Троцкий называл «сверхпартийными и сверхсоветскими милитаризованными аппаратами для жестокого контроля над колхозами».

Все эти меры способствовали росту благосостояния сельского населения (хотя этот рост шёл с очень низкой исходной отметки). По данным бюджетов колхозников, потребление основных продуктов питания в среднем на душу населения увеличилось за вторую пятилетку более чем в два раза.

Однако уступки колхозному крестьянству простирались до определённой грани, за которой Сталин сознательно тормозил рост его благосостояния. На совещании в ЦК по вопросам коллективизации (июль 1934 года) он цинично заявил по поводу предложения о создании в колхозах подсобных промыслов, перерабатывающих предприятий и т. д.: «Откуда же вы рабочих получите в городах… если у колхозов дела пойдут лучше… Если колхознику дать вполне достаточную обеспеченность, то он никуда на завод не пойдёт, а вот на подземельные работы их и на аркане не затащишь» [28]. Иными словами, Сталин недвусмысленно провозгласил, что необходимо поддерживать заведомо более низкий уровень жизни колхозного крестьянства, чем рабочих,— дабы «экономическим способом» побуждать колхозников идти на самые тяжёлые и непривлекательные работы в промышленности.

Ещё более жёсткую политику Сталин проводил по отношению к единоличникам, составлявшим к началу второй пятилетки более трети сельского населения. На том же совещании в ЦК он потребовал «создать такое положение, при котором индивидуалу в смысле усадебного личного хозяйства жилось бы хуже, чтобы он имел меньше возможностей, чем колхозники… Надо усилить налоговый пресс» [29].

Эта установка была реализована осенью 1934 года, когда были повышены ставки сельхозналога для единоличных хозяйств. Кроме того, для них был введён единовременный налог и увеличены нормы обязательных поставок продукции государству. В 1935 году средняя сумма налога с единоличного хозяйства составила 191 руб. против 35,6 руб. в 1933 году. Для тех же единоличников, которые подпадали под индивидуальное обложение, средняя сумма налога составила 1312 руб.

Налоговый нажим сделал своё дело. В 1937 году колхозы охватили 93 % крестьянских хозяйств.

Ещё один классовый маневр Сталина был связан с известным облегчением положения «раскулаченных» или «спецпоселенцев». Как указывалось в записке Ягоды Сталину, к январю 1932 года в спецпоселениях было расселено около 1,4 млн человек [30]. Весной 1935 года 640 тысяч спецпоселенцев трудились в промышленности (в основном лесной и добывающей), а 445 тысяч — в т. н. неуставных сельскохозяйственных артелях, отличавшихся от колхозов тем, что во главе их стоял комендант. С 1932 года началось снятие ограничений и предоставление гражданских прав отдельным категориям спецпоселенцев. 27 мая 1934 года было принято постановление ЦИК, восстанавливающее спецпоселенцев в гражданских правах. Однако спустя несколько месяцев Сталин одобрил предложение Ягоды добавить в это постановление положение о том, что данная мера не даёт спецпоселенцам права на выезд из мест вселения [31].

В сентябре 1938 года неуставные артели были переведены на общий устав сельхозартелей (колхозов). К началу 1941 года в местах бывших спецпоселений 930,2 тыс. чел. работали в условиях, близких к общим в стране.

Политически ослабленная репрессиями предшествующих лет и получившая некоторые уступки рыночного характера, советская деревня к середине 30-х годов оказалась «умиротворённой». Однако ограниченный характер этих уступок обусловил сохранение низкой производительности труда в колхозном производстве, по-прежнему скованном административными ограничениями и мелочной опекой со стороны партийных и государственных органов.

Глубокими противоречиями характеризовалось и положение рабочего класса, особенно его новых, неквалифицированных слоёв, на которых, как и раньше, падало социальное бремя форсированной индустриализации.

После отмены карточной системы государственные пайковые цены на все виды товаров были повышены в несколько раз. Хотя это повышение цен было частично компенсировано повышением зарплаты, а цены в свободной торговле стали ниже прежних коммерческих цен, приобретение товаров оставалось труднодоступным для основной массы рабочих. «Отмена продовольственных карточек,— констатировал Троцкий,— прямо и непосредственно бьёт по рабочим, особенно по их низшим, крайне плохо оплачиваемым слоям, т. е. по огромному большинству» [32].

[18] Большевик. 1929. № 21. С. 13.

[19] ХVII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). С. 26.

[20] Горизонт. 1990. № 12. С. 8—13.

[21] Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. М., 1991. С. 43.

[22] Правда. 1937. 1 января.

[23] Бюллетень оппозиции. 1935. № 42. С. 2.

[24] Троцкий Л. Д. Преданная революция. С. 67.

[25] Бюллетень оппозиции. 1935. № 42. С. 2.

[26] Бюллетень оппозиции. 1932. № 31. С. 9.

[27] Троцкий Л. Д. Преданная революция. С. 110.

[28] Наше отечество. Опыт политической истории. Т. II. М., 1991. С. 275—276.

[29] Там же.

[30] История СССР. 1990. № 6. С. 38.

[31] Вопросы истории. 1990. № 3. С. 15.

[32] Бюллетень оппозиции. 1935. № 42. С. 2.