Сталинский неонэп (1934—1936 годы): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Таким образом, нагнетание всё новых репрессий и фальсификаций было не просто орудием мести Сталина его бывшим и настоящим политическим противникам, а единственно возможным и доступным для него методом политической борьбы с враждебными ему силами в ВКП(б) и международном коммунистическом движении.

Как вспоминал В. Кривицкий, Сталин тщательно изучал донесения зарубежных резидентов ГПУ о кровавой расправе Гитлера над штурмовиками во главе с капитаном Ремом, учинённой в ночь на 30 июня 1934 года. Немало позаимствовав у Гитлера, Сталин избрал иной путь, более соответствующий ситуации, которая сложилась в СССР. Если Гитлер нанес молниеносный удар по оппозиции внутри его партии, уже оформившейся и готовой дать ему бой, то перед Сталиным в середине 30-х годов не было такой организованной политической силы, бросившей ему открытый вызов. Свою задачу он видел в том, чтобы поэтапно осуществить крупномасштабные превентивные акции, предотвращающие возникновение враждебного ему массового движения внутри партии и Коминтерна. «Поэтому Сталин выжидал, продвигаясь к своей цели шаг за шагом» [112].

Во всём, что касалось упрочения своей власти и борьбы со своими противниками, Сталин проявлял необычайную, сверхчеловеческую силу воли, которую Ф. Раскольников считал его основным психологическим качеством, дающим ему «решительный перевес, как сила делает льва царем пустыни». Эта воля сочеталась со способностью осуществлять свои наиболее коварные планы по частям, выжидая с невероятным терпением и выдержкой наиболее благоприятный момент для претворения их в жизнь. Вспоминая однажды услышанную от Сталина фразу «Поскольку власть в моих руках, я — постепеновец», Раскольников подчёркивал, что Сталин «всегда знает, чего хочет, и с неуклонной, неумолимой методичностью постепенно добивается своей цели». Наконец, выполнению преступных планов Сталина благоприятствовали специфические свойства его интеллекта. «На фоне других, более выдающихся современников,— писал Раскольников,— он никогда не блистал умом. Можно сказать, что весь его ум ушёл в хитрость, которая у всех ограниченных людей вообще заменяет ум. В искусстве „перехитрить“ никто не может соревноваться со Сталиным» [113].

Аналогичные наблюдения, только в более развёрнутом виде, мы встречаем у Троцкого, который писал, что «при исключительном, поистине дьявольском честолюбии и столь же исключительной воле он (Сталин.— В. Р.) отличался общей посредственностью умственных качеств. Из этого основного противоречия… выросла осторожность, вкрадчивость, хитрость, получившие в свою очередь сверхъестественное развитие. Мы имеем здесь ту сверхкомпенсацию, которая нередко в биологическом мире заполняет органическую слабость. Отсюда же, из этого противоречия, которое через всю его жизнь проходило, взялась и зависть — внутренняя, не заживающая рана — и её молочная сестра — мстительность» [114]. Одну из субъективных причин победы Сталина над его противниками Троцкий видел в том, что «такие свойства интеллекта, как хитрость, вероломство, способность играть на низших свойствах человеческой натуры, развиты у Сталина необычайно и, при сильном характере, представляют могущественные орудия в борьбе». Эти психологические качества поистине неоценимы там, «где дело идёт об отборе привилегированных, об их сплочении духом касты, об обессиленьи и дисциплинированьи масс… и они по праву сделали его вождём бюрократической реакции и термидора» [115].

Эти качества органически дополнялись специфическими особенностями памяти Сталина. «Память — зеркало интеллекта и даже характера в целом. Хорошей и плохой памяти нет. Есть память хорошая в одном отношении, плохая — в другом. Она отражает духовный интерес, общее направление способностей, умственный склад. Память имеет волевой характер. Память Сталина эмпирична. Он очень плохо передает содержание идей, логических систем, теоретических дискуссий. Но он запоминает всё, что выгодно или невыгодно для него. Его память есть прежде всего злопамятство» [116].

Наконец, Сталин отличался удивительным искусством политической и просто человеческой мимикрии, непревзойденной способностью скрывать свои подлинные замыслы от своих будущих жертв. «Сталин был прежде всего реалистом в политике и руководствовался трезвым расчётом,— писал А. Орлов.— Известно много случаев, когда он подчинял этому расчёту свои чувства и эмоции. На пути к власти он неоднократно поступался своим самолюбием, высказываясь в пользу собственных врагов, притом наиболее ненавидимых» [117]. Вплоть до нанесения решающего удара он вёл сложную психологическую игру со многими оппозиционерами, создавая у них впечатление о своём дружеском расположении и готовности забыть о прежних распрях.

Как подчёркивал Троцкий, ещё в 20-е годы Сталин «создал свой пятилетний и даже десятилетний план мести» [118]. Этот чудовищный истребительный план, проводимый по частям, предполагал осуществление в определённый момент рискованных шагов, направленных на то, чтобы накалить до предела политическую и психологическую атмосферу в стране и расчистить путь массовому террору.

Таким шагом явилось убийство Кирова. Подготовляя его в глубочайшей тайне даже от своих ближайших соратников, Сталин одновременно создавал «правовые» предпосылки, позволяющие «на законном основании» развязать государственный террор в небывалых в истории масштабах и формах.

VIII

«Правовой фундамент» массовых репрессий

Вскоре после XVII съезда партии Сталин приступил к резкому ужесточению уголовного законодательства. Этот курс, как и другие наиболее жестокие политические акции Сталина, осуществлялся с определёнными попятными движениями и зигзагами.

В начале 30-х годов, когда главное остриё репрессий было направлено на крестьянство, упорно не желавшее мириться с насильственной коллективизацией, сталинскому руководству приходилось принимать известные меры, нацеленные на ослабление массовых беззаконий и произвола. Так, 25 июня 1932 года было принято постановление ЦИК и СНК, в котором отмечалось наличие «значительного числа нарушений революционной законности со стороны должностных лиц и искривлений в практике её проведения, особенно в деревне» [119].

Спустя всего полтора месяца после этого решения был принят написанный Сталиным закон «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности». По этому закону за хищение общественного имущества даже в незначительных размерах предусматривались драконовские меры, вплоть до расстрела. Однако судебные органы при рассмотрении дел о хищениях часто игнорировали этот закон и продолжали применять соответствующие статьи уголовных кодексов, которые не были отменены и предусматривали значительно более мягкое наказание. Так поступали суды Ленинградской области в девяти из десяти случаев рассмотрения уголовных дел о хищениях, суды Московской области в каждом втором случае. Когда же хищения квалифицировались по закону от 7 августа 1932 года, тысячи судей зачастую обращались к статье 51 УК РСФСР и соответствующим статьям уголовных кодексов союзных республик, которые давали право применять наказание ниже низшего предела (в данных случаях — менее 10 лет) [120]. Даже Вышинский счёл нужным призвать к «решительному отпору левацки настроенным администраторам», которые «готовы так и воспринять декрет 7 августа — расстрелять и баста! Или — побольше расстрелять да закатать в концлагеря и дело в шляпе» [121].

В 1933 году был создан общегосударственный орган контроля над соблюдением законности — Прокуратура СССР. Эта мера, казалось бы, должна была сузить сферу судебного и внесудебного произвола. Однако, как и всегда, для Сталина на первом плане стояли не дух и буква принимаемых решений, а «кадры», призванные действовать под их прикрытием. Первым прокурором СССР был назначен член партии с 1907 года Акулов, а его заместителем, контролирующим соблюдение законности в органах ГПУ,— Вышинский. В марте 1935 года, когда Акулов был переведён на другую работу, Вышинский занял освободившийся пост прокурора СССР.

В 1933 году начальник секретно-политического отдела ОГПУ Молчанов по прямому распоряжению Сталина дал указание установить слежку за членами партии, ведущими «неосторожные разговоры». «Мы точно знали, кто и где… плохо отзывался о Сталине. На каждого вели формуляры»,— вспоминал ответственный работник ОГПУ тех лет Попов [122].

В письмах, опубликованных в 1933 году в «Бюллетене оппозиции», сообщалось, что в «партийных инстанциях постановили: довольно анекдотов, за анекдоты будем исключать из партии» и что группе комсомольцев «предъявили обвинение в подготовке террористических актов(!) и настойчиво допрашивали, как они, молодёжь, дошли до таких мыслей» [123].

В 1934 году Сталин добился внесения серьёзных изменений в уголовное законодательство, призванных расширить «правовую основу» политических репрессий. 8 июня ЦИК СССР принял решение дополнить положение о государственных преступлениях статьями об измене Родине. Согласно этому постановлению, в случае побега или перелёта военнослужащего за границу совершеннолетние члены его семьи, совместно с ним проживавшие или находившиеся на его иждивении, подлежали ссылке в отдалённые места Сибири сроком на пять лет [124]. Тем самым впервые была введена норма, совершенно необычная для советского права,— наказание для членов семьи, даже в том случае, если они не только не способствовали совершённому или готовящемуся преступлению, но и не знали о нём. Эта норма была расширена законом о наказании семей изменников Родины, принятым 30 марта 1935 года. Отныне ближайшие родственники лиц, осуждённых за попытку покинуть страну или за невозвращение из зарубежных стран (не только военнослужащих, как это было ранее), подлежали ссылке в отдалённые районы.

Таким образом, во-первых, понятием измены Родине стали охватываться не только воинские преступления и шпионаж, но и отказ гражданина СССР вернуться из-за рубежа и его самовольный переход за границу. Во-вторых, неотъемлемой частью законодательства стала система заложничества. Введение института заложников имело целью свести к минимуму число граждан, которые в условиях массовых репрессий и грозящей им лично расправы решились бы покинуть страну или не пожелали бы вернуться в неё из-за границы.

Совершенно чудовищным было постановление ЦИК и СНК от 7 апреля 1935 года, которое предписывало «несовершеннолетних, начиная с 12-летнего возраста, уличённых в совершении краж, в причинении насилия, телесных повреждений, в убийстве или попытках к убийству, привлекать к уголовному суду с применением всех мер уголовного наказания» [125]. Одним из назначений этого закона, как стало ясно в дальнейшем, было вымогательство ложных показаний у жертв будущих процессов, стремившихся, естественно, уберечь своих детей от «всех мер уголовного наказания», включая смертную казнь.

Подготовке новой волны репрессий, превосходящей все прежние, служило и дальнейшее ужесточение уголовно-процессуального законодательства. 10 июля 1934 года были приняты постановления ЦИК «Об образовании общесоюзного НКВД» и «О рассмотрении дел о преступлениях, расследуемых НКВД СССР и его местными органами». Этими постановлениями ОГПУ было ликвидировано, а вместо него было образовано Главное управление государственной безопасности НКВД. Судебная коллегия ОГПУ была упразднена, а НКВД и его местным органам поручалось направлять дела по расследованным ими преступлениям в судебные органы.

Вместе с тем при наркоме внутренних дел было образовано Особое совещание (ОСО), которое наделялось правом в административном порядке применять к лицам, «признаваемым общественно опасными», ссылку и заключение в исправительно-трудовые лагеря на срок до 5 лет. Особому совещанию предоставлялось право рассматривать дела в отсутствии обвиняемого, без участия свидетелей, прокурора и адвоката [126]. 25 мая 1935 года приказом наркома внутренних дел права Особого совещания распространялись на «тройки», образуемые в наркоматах и управлениях НКВД республик, краёв и областей. Таким образом, внесудебные репрессии, полностью разрушающие гарантии прав обвиняемого, были возведены в ранг юридических норм.

В 1934 году в Верховном Суде СССР и в судебных органах на местах для рассмотрения дел о политических преступлениях были учреждены военные коллегии в составе председателя и двух членов суда, Дела об измене, шпионаже, терроре, поджогах и иных видах диверсий подлежали рассмотрению только Военной коллегией Верховного Суда СССР и военными трибуналами округов.

Наряду с «правовой» подготовкой массового государственного террора Сталин осуществлял его идеологическую подготовку, продолжая прямо и косвенно напоминать свой тезис о неизбежном обострении классовой борьбы по мере успехов в строительстве социализма. Ссылаясь на высказанные Сталиным положения, нарком юстиции Крыленко в 1934 году писал, что классовый враг в стране сохраняется «в лице живых представителей бывших господствующих классов», которые связаны «тысячами нитей… со своими оставшимися, ещё существующими за границей и продолжающими свою преступную работу друзьями, агентами и руководителями» [127].

Вместе с тем имеются свидетельства того, что Сталин вынужден был соглашаться на меры, направленные на смягчение политических репрессий и ограничение произвола карательных органов. Летом 1934 года на заседании Политбюро обсуждался доклад Ягоды о раскрытии нескольких молодёжных групп, занимавшихся самостоятельным изучением марксизма. Ягода сообщил, что в некоторых таких группах велись разговоры о том, что при отсутствии демократии радикальным средством исправления положения в стране может стать индивидуальный террор. В решении Политбюро по этому вопросу было указано, что высшая мера наказания может применяться только в тех случаях, когда в деле имеются неопровержимые доказательства не просто «террористических намерений», но прямой подготовки террористических актов [128].

15 сентября 1934 года на заседании Политбюро были рассмотрены заявления лиц, осуждённых по делу т. н. «Тракторцентра» и жаловавшихся на применение недопустимых приёмов следствия. По предложению Сталина была создана комиссия по проверке работы органов НКВД в составе Кагановича, Куйбышева и Акулова. Перед ней ставились задачи: «освободить невинно пострадавших, если таковые окажутся. Очистить ОГПУ от носителей специфических „следственных приёмов“ и наказать последних, невзирая на лица» [129].

Все эти «либеральные» тенденции были решительно прерваны зловещим выстрелом в Смольном.

IX

Почему Киров?

Пожалуй, наиболее ошеломляющее впечатление на советских людей, впервые знакомившихся с докладом Хрущёва на XX съезде, произвели содержавшиеся в нём намёки на то, что убийство Кирова было совершено по приказу Сталина. Это ставило вопросы о массовых репрессиях и великой чистке 1936—1938 годов в совершенно новый контекст, ибо единственным реальным преступлением, якобы совершённым «троцкистско-бухаринской бандой», было убийство Кирова.

Киров не был столь значительной политической фигурой, как это стала изображать официальная пропаганда после его убийства. По месту в партийной иерархии он уступал Молотову, Кагановичу и Ворошилову и стоял примерно в одном ряду с Орджоникидзе, Куйбышевым и Калининым. Политическая роль Кирова была сознательно преувеличена в ходе последовавшей за его убийством пропагандистской кампании, сопровождавшейся массовым переименованием в его честь городов и улиц, присвоением его имени многочисленным заводам, колхозам, учебным заведениям и т. д. Хорошо известный коммунистам термин «любимец партии» (применённый в ленинском «Завещании» для характеристики Бухарина) стал использоваться применительно к Кирову только после его смерти.

Вместе с тем Киров заметно отличался от других членов сталинского Политбюро такими своими качествами, как ораторский талант, демократизм, простота, доступность и близость к рабочим массам. Как отмечал в книге «Тайная история сталинских преступлений» А. Орлов, Киров «был единственным членом Политбюро, не боящимся ездить по заводам и выступать перед рабочими» [130].

Свидетельства о политической позиции Кирова и его отношениях со Сталиным весьма противоречивы. Внешне эти отношения носили характер ничем не омрачённой дружбы, основанной на безоговорочном признании младшим (Киров был моложе Сталина на шесть лет) превосходства старшего. Ещё в 1924 году на подаренной Кирову книге Сталин сделал надпись: «Другу моему и брату любимому». В последний вечер пребывания Кирова в Москве (за два дня до убийства) он был вместе со Сталиным в театре, а после спектакля Сталин провожал его до вокзала.

[112] Кривицкий В. «Я был агентом Сталина». М., 1991. С. 208.

[113] Раскольников Ф. О времени и о себе. С. 522, 524.

[114] Троцкий Л. Д. Сталин. Т. II. С. 204.

[115] Там же. С. 167.

[116] Там же. С. 206.

[117] Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. С. 40.

[118] Троцкий Л. Д. Сталин. Т. II. С. 204.

[119] Собрание законов и распоряжений Рабоче-крестьянского правительства СССР (СЗ). 1952. Отдел 1. № 50. Ст. 298.

[120] Коммунист. 1990. № 10. С. 106—107.

[121] Вышинский А. Я. Революционная законность на современном этапе. М., 1933. С. 102.

[122] Кириллина А. А. Выстрелы в Смольном // Родина. 1989. № 1. С. 73.

[123] Бюллетень оппозиции. 1933. № 33. С. 25, 26.

[124] СЗ СССР. 1934. Отдел 1. № 33. Ст. 255.

[125] СЗ СССР. 1935. Отдел 1. № 19. Ст. 155.

[126] СЗ СССР. 1934. Отдел 1. № 36. Ст. 283, 284.

[127] Советская юстиция. 1934. № 9. С. 2.

[128] Наше отечество. Т. II. С. 390—391.

[129] Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. С. 345.

[130] Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. С. 26.