— Поверь мне. В какой-то момент я подумала, что Электра… Ладно, не будем об этом.
— Они просто дети, Линда, — спокойно произнесла Ирэн.
— Я тоже была ребенком! Но мне ни разу не приходило в голову полезть в доки и рисковать жизнью, чтобы увидеть подъемный кран! Или я ошибаюсь? А ты что делала в их возрасте?
Ирэн сверкнула глазами:
— Я? Пыталась спасти мир.
Линда подняла глаза к небу:
— Ах, конечно! Как я могла забыть? — Она поцеловала сестру в лоб и сказала: — Если тебе ничего не нужно, я пойду приготовлю столы для завтрака.
— Подай телефон, пожалуйста.
— Кому ты собралась звонить в семь утра?
Линда с улыбкой вышла из комнаты. Она спустилась еще по тихой лестнице «Домус Квинтилиа» и зашла в столовую, где поставила в духовку десяток рожков с кремом и торт с орехами и шоколадом.
Тем временем она думала о себе и своей сестре в молодости. Ей вспомнились почти исчезнувшие картинки из прошлой жизни: как она бегала по берегу моря в резиновых шлепанцах, с цветными лентами в волосах… Как плавала на лодке… И того мальчика, который нырял за раковинами, бросая на нее страстные взгляды.
«Вот ведь, — подумала Линда, складывая в духовку пару бисквитов с инжиром, — я уже не помню его имени».
И Ирэн она помнила прекрасно. Она была такой же, как сейчас. Правда, она ходила на двух ногах, и на ее лице было меньше морщин, ну и глаза ярче блестели… Но и тогда она любила читать. Старалась проводить все свое время над книгами.
Над кофемашиной вился пар от горячего молока, взбитого для капучино. Линда нарисовала на нем сердечко из шоколада, наслаждаясь своим одиноким завтраком, пока все спали. Фернандо все еще храпел на диване… перед включенным телевизором.
Линда вышла из столовой с пятнышком от молока на кончике носа. Она прошла по коридору, ведущему в комнату Электры.
Остановилась послушать.
Там тишина.
«Хорошо, — подумала она, стирая пятнышко с носа, — они спят. Лучше их не будить».
ВЕСТНИК
— Иду! Иду! — пробурчал Гермес де Панфилис, шлепая к входной двери своего магазина в Тестаччо.
Пройдя мимо, он бросил взгляд на будильник. Еще не было восьми.
Кто может быть в такую рань?
«Кто бы это ни был, я сам в этом виноват», — думал он, пересекая гостиную.
Мама повторяла ему тысячу раз, что нельзя жить и работать в одном и том же месте.
Звонок продребезжал в тысячный раз, и эта капля переполнила чашу терпения.
— Да что же это такое! — воскликнул он, проходя мимо гаража, где стоял мотоцикл с коляской.
И остановился.
«Где дверь?» — подумал он.
Казалось, что кто-то перенес вход в его дом. И это типичное отвратительное ощущение раннего утра. Он ненавидел все, что происходило: горячий кофе, свежие утренние газеты, грузовики-молоковозы и детей, идущих в школу Все это составляло часть мира, который Гермес хотел бы стереть навсегда: мира «до одиннадцати часов».
Тот мир, который обожала его мать, особенно когда звонила ему по воскресеньям в семь тридцать утра.