Московский дивертисмент [журнальный вариант]: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда придется воевать? Битва состоится двадцать пятого декабря, на католическое Рождество.

Где состоится она? Она состоится в тайном зале Московского Сердца.

И последнее. Как я уже сказал, шансов победить у нас нет. Тот, кто войдет в тайный зал Московского Сердца, должен быть уверен в том, что это его последняя битва! Мы все идем умирать! Мы идем без надежды победить, но должны драться так, как будто победа нам обещана! На этом основная часть моего выступления закончена, у кого есть вопросы, пожалуйста.

На этот раз народ загудел как-то сдержанно. Никто не ожидал от Агамемнона такой краткой, содержательной, а главное, обескураживающе пессимистичной речи.

А с какой стати нам идти умирать, спросил старый мудрый панда по имени Ли Сяолунь, потихоньку выбираясь на площадку перед костром. Это я к тому, что во всем должна быть некоторая рациональность, а здесь если она и есть, то я ее не улавливаю. Объясните мне и всем здесь присутствующим, зачем нам идти в этот зал, если победа невозможна? Хочу подчеркнуть, я не отметаю напрочь саму возможность такой постановки вопроса. Просто такая позиция, кроме понятного уважения, вызывает у меня и некоторое удивление. Пусть господин Агамемнон объяснит нам что посчитает нужным. Изъяснившись, как ему казалось, исчерпывающим образом, Ли Сяолунь поклонился, поблагодарил и исчез в толпе притихших животных. И никто не заметил, как, укутанный осенней тьмой и непогодой, стоял у полуразрушенной стены Парис. Затаив дыхание слушал он те слова, что до утра говорились на лесной сходке, без устали снимая все происходящее на старую кассетную японскую видеокамеру.

Инфантилизм и свобода

Ты понимаешь, я не могу туда не пойти, сказала Джанет, упрямо глядя на Патрокла своими огромными глазищами. Назови мне хотя бы одну причину, по которой ты должна туда идти, сказал Патрокл грустно. Он мой муж! Это первая причина! Это не причина, улыбнулся Патрокл, это повод. Не перебивай! Джанет повысила голос, чувствуя, что не права. Однако ее уже понесло, и остановиться она была уже не в состоянии. Ты, мой мальчик, мой юный мечтатель, страшно далек от реальной жизни! Джанет смотрела в лицо ему упрямо и зло. Но когда ты станешь мужчиной, то есть если ты когда-нибудь все-таки повзрослеешь, ты поймешь, что жизнь диктует свои законы! Да, мой милый, законы! И их нужно соблюдать! Если ты, конечно, желаешь в этой жизни преуспеть, а не мести, извини меня, университетский двор до скончания века!

Дался тебе этот университетский двор, устало сказал Патрокл, я могу, например, попроситься на уборку твоего факультета. И тогда мы с тобой будем видеться гораздо чаще, чем теперь.

В самом деле, Джанет, в самом деле, представляешь, как будет славно, если я стану убираться в твоем кабинете? Чистить щеткой твое кресло, мыть пол, по которому ты ступаешь, протирать пыль, которая неизбежно скапливается, как знак неумолимо проходящего времени. Буду старательно поливать цветы, которые стоят в твоем кабинете. Раз, гераньку, два, гераньку поливаю спозаранку! Оставлять в пространстве маленькие, ненавязчивые следы своего присутствия. Например, три-четыре стихотворные строфы каждое утро тут, два-три сонета там. Ежедневно в твоем ежедневнике. Мон анж, Джанет, пур ту авек мон амур. В наших отношениях появится что-то такое неуловимое, что не часто встречается нынешним женщинам на их жизненном пути! Представь, твой трубадур, твой вагант и девственник всегда здесь, всегда с тобой! И когда ты заходишь ранним утром в свой кабинет, там встречает тебя идеальный порядок. Там “Фауст”, лежащий на столе с закладкой на одной и той же странице, запах цветов и свежести, какая случается только после тщательного удаления пыли со всех горизонтальных поверхностей. Там ждет тебя сама юность в венке из желаний и восторгов!

И чем дольше я работаю уборщиком твоего кабинета, тем все более и более счастливой чувствуешь ты себя, тем теснее и явственней тебя окружает атмосфера тайны и красоты!

Представь, ты идешь на работу, раннее утро. Тебя ждут твои студенты, аспиранты, коллеги по кафедре. С нетерпением ожидают твоего взгляда невидимые обычному смертному Мольер и Расин, Бэда Достопочтенный и Фома Аквинат, Пруст и Рильке, Овидий и Робеспьер. Да, как это ни странно, но и Максимилиан Франсуа Мари Исидор де Робеспьер непременно дожидается тебя там! А кого же ему еще дожидаться в этом городе? Не бездарных же преподавателей истории, которые не обладают и сотой долей твоего умения живописать нравы и особенности той или иной исторической эпохи?! Нет, ни в коем случае не их! Позор им, только отбывающим свои лекции в скучной и отвратительной тоске, которая порождена их ненавистью к своей работе. О, как много и как усердно мужчины ненавидят свое призвание! О, как это закономерно и ужасно! Не будет свободным общество, в котором мужчина должен зарабатывать деньги, продавая себя то там, то здесь! Мужчина, продающий свой труд, несчастен и бездарен, как живой труп, как менеджер, как пустота.

Зная это, Робеспьер изо всех преподавателей университета будет ждать именно тебя! Мне не разобрать из-за шума времени, что он хочет сказать тебе в первую очередь, но он рад, он, безусловно, рад тому, что именно ты будешь говорить сегодня заспанным студентам первого курса о нем, о славном и кровавом мальчике из Па-де-Кале. Он ждет тебя, чтобы выразить тебе свое уважение и благодарность, ибо только мертвецы могут быть по-настоящему благодарны, только они, о Джанет, могут знать настоящую цену нашим словам и поступкам!

О, какое наслаждение, должно быть, ожидать тебя, стоя на твоей книжной полке, то и дело присаживаясь на маленькие изящные золотые часики в форме фонтана, еще в прошлом веке привезенные тобой из Италии! Какое счастье, должно быть, вслушиваться в звуки просыпающегося города, пытаясь первым различить тонкий и едва уловимый говор твоих каблучков среди миллиона таких же. Тук-тук! Что это? Это каблучки моего любимого профессора, объясняет Робеспьер Камиллю Демулену, своему несчастному и ветреному сотоварищу, который, может быть, был влюблен во всех по очереди, от Мирабо до Робеспьера, и ни в кого по большому счету. Это она, должно быть, Камилль! Послушай, цок-цок! Так и есть! Она движется где-то в городе! Она в нем есть! Можешь присесть сюда на фонтан, мы вместе с тобой будем ждать ее прихода, будем слагать песенки и оды в ее честь. Мы должны быть с тобой ей благодарны, именно она говорит о нас, именно она старается, так сказать, о наших с тобой кровавых и страшных деяниях, чтобы наш инфантилизм и наша страсть, наши пороки и наша удивительная энергичность, которая была, пожалуй, сродни одержимости, стали известны и близки многим! Это благородная и нелегкая задача!

Дело в том, что в этой варварской северной стране ни у кого уже не осталось ни капли сочувствия к Революциям и революционерам. Здесь, Камилль, многие искренне ненавидят даже само слово “свобода”! Да-да, не смейся, именно так! Они ненавидят как свободу, так и те самые слова, “равенство” и “братство”, ради которых мы пролили столько крови. В этом холодном краю равенство и братство приемлемы только в связи с символами смерти, умирания, отречения от всего мирского. Да, именно поэтому ортодоксальное христианство — единственная органичная религия в этой стране. Пространство, составляющее ее, столь велико, а сомнения в том, что его можно преодолеть и наполнить положительным содержанием, столь основательны, что никто, за исключением Христа, не способен полюбить живущих здесь людей. Европа их боится и презирает, Азия насмешливо улыбается и пытается урвать свое, Восток терпеливо ждет, когда сможет прийти на эти просторы и овладеть ими, как овладевает женщиной ее господин!

А вот, видишь, перед нами нелепая сутулая фигура? Это ее юный любовник Патрокл. Ты хочешь сказать, что он недостаточно юн, чтобы об этом имело смысл говорить? Да, ты прав. Он мог бы быть и более юным, но ты, пожалуйста, Камилль, прими к сведению, что он не просто любовник, он персонаж. Он персонаж двоякий или троякий, уж не знаю, как кому заблагорассудится посчитать. Оборотень, вывороченный наизнанку герой, вымученное дитя своего времени, дикий отросток от некогда славного древа древнегреческих прототипов! Он невиновен в своей близорукости, отрешенности, своей физической слабости. Да, Камилль, ты знаешь, что Патрокл подслеповат? Что он странен, патологически забывчив? Что он давно и безнадежно чем-то болен. Да-да. Именно поэтому его взяли в этот храм науки в качестве уборщика. Даже не знаю, для чего именно. Могу только предполагать.

Например, следующее. Профессорам-мужчинам приятно, что хотя бы кто-то из беснующейся оравы молодых людей, всегда наполняющих коридоры университета, умрет раньше их. Женщин же тешит, что такой красивый молодой человек немного, не слишком, в меру, но все же унижен. Их женское тщеславное, мелочное, постоянное желание быть выше хотя бы кого-нибудь, которое коренится, Камилль, конечно, в суетном и несчастливом семейном быте, в данном случае полностью удовлетворено.

Обожди, Максимилиан, ты сказал, что он болен. Но чем? Что это за болезнь? Назови ее по имени, какова она, кто ее описал впервые? Возможно, он заразен, этот слуга, и нам нельзя находиться с ним рядом? Возможно, Максимилиан, даже скорее всего, нам необходимо быть осторожным, когда мы находимся вблизи этого персонажа. А почему? Чем нам может грозить это?

О, Камилль, нам может грозить это! Более того, я уверен, что нам уже не избежать этого! Пока мы говорили с тобой в ожидании нашего профессора, это вобрало нас в себя, как морской вал, как прибой, как закат или рассвет, и теперь несет нас в себе, как в материнской утробе, вперед и вперед! Но что нас ждет там, впереди? О Камилль, мой мальчик, боюсь тебя огорчить и расстроить, но если верно все то, что я знаю об этом юноше, нас ждет скорое неизбежное воплощение и мучительная верная смерть!

Слияние

Вот таким вот образом, Джанет, вот так бы это было. Так что подумай, может быть, мне все-таки устроиться уборщиком к тебе на факультет? Хочешь? Да! Да! Конечно! Я просто умираю от желания увидеть мужчину, с которым сплю, со шваброй и веником в руках! Это так эротично, когда твой любовник моет полы и вытирает пыль в общественном месте, демонстрируя всем окружающим свое трудолюбие и небрезгливость!

Хорошо, я не буду переводиться на уборку твоего корпуса, пообещал Патрокл, а ты мне за это поклянись, что не пойдешь на эту дурацкую презентацию и не будешь туда тащить меня! Слушай, ты что — даун? Ты не понимаешь русского языка, нет?!

Джанет на минуту даже бросило в жар от сказанных ею жестоких, злых и оскорбительных слов, у нее заныло сердце от собственной нечистоты. Тут же пришла мысль о том, что это, конечно, неправильно — так говорить с этим мальчиком, который, в сущности, не сделал ей ничего плохого. Неправильно. Но, к сожалению, необходимо! Она должна наконец привести его в чувство! Если разобраться, кто, кроме нее, способен помочь этому заигравшемуся великовозрастному младенцу обрести счастье профессионального и человеческого самоопределения?! Кто поможет стать ему мужчиной и личностью?! Никто, кроме нее!

Смешнее всего, что эту идею ей давеча подал не кто-нибудь, но ее собственный муж!

Я вижу, сказал он, любезно, но холодно улыбаясь, ты принимаешь участие в этом молодом человеке. Не спорь со мной! Я тебя нисколько не упрекаю. Это так естественно — помогать талантам, и я не вижу в этом ничего предосудительного! Это нормально — помогать тем, кто нуждается в наставлении и помощи! Тем более в твоем положении.

Джанет отвернулась к барной стойке и, наливая себе в бокал сухого вина, сухо сказала, допустим. Ну, вот и отлично, вскричал Щелкунчик, завязывая галстук, вот и замечательно! Я придумал, как нам ему помочь! И как, интересно? Джанет не ожидала такого поворота разговора и действительно была заинтригована им. А вот как! Щелкунчик был улыбчив, обаятелен и энергичен. У нас вечером в следующую пятницу презентация нового медицинского диагностического центра. Я надеюсь, что мы там будем вместе с тобой. Если мое присутствие необходимо, разумеется. Я ведь, во всяком случае, пока твоя супруга! Ты всегда ею будешь, дорогая!

Итак, я предлагаю тебе пригласить туда и твоего одаренного студента. Зачем?! Ну как зачем?! Ты смешная! Нашему центру сейчас просто как воздух нужны хорошие переводчики, и это его шанс найти приличную, высокооплачиваемую, а главное, весьма необременительную работу! Наш центр будет обслуживать только чрезвычайно состоятельных клиентов, и, кроме того, каждый месяц мы планируем принимать не более десяти человек! Ты представляешь себе, сколько из этих десяти, особенно на первых порах, будут иностранцы, не говорящие по-русски?!

Ну и как я его туда приведу, сказала Джанет, да и вообще. Ну, придет он туда, и кому он там будет нужен? Мне, милая, мне, твоему мужу, сказал Щелкунчик. Я обязуюсь свести его с нужными людьми и обещаю тебе, что уже в следующий понедельник он у нас будет работать внештатным консультантом на полном должностном окладе! Чего лучше, Дуся, чего лучше?! Да не смущайся ты так! На вечере будут только свои люди! Небольшой светский корпоративчик! Все знают друг друга, все нужны друг другу, все друг для друга готовы на все! Конечно, в рамках законности и правопорядка! Я так понимаю, что в ваших взаимоотношениях ты играешь первую скрипку?! Вроде того, криво усмехнулась Джанет. Ну вот, Дуся, что и следовало доказать! Бери своего студента и приходи! Два пригласительных я уже положил в твоей комнате тебе на бюро!

Два пригласительных? На бюро? Ты очень мил, сказала Джанет, помолчала и добавила, возможно, ты и прав. Я не просто прав, я еще и лев, скаламбурил Щелкунчик…

Я не желаю больше слушать никак возражений, сказала Джанет. Вот твой пригласительный. Ровно в пять заеду за тобой на машине моего мужа. А почему не на своей? Потому что у него есть шофер, или ты думаешь, что на презентации мы с тобой совсем ничего не выпьем? Ну, милый мой, улыбнись, извини, если я тебя чем-нибудь немного задела, но я сделала это из самых добрых побуждений! Я понимаю, сказал Патрокл и кивнул головой. Естественно, из самых лучших. Я вижу, что тебя не переубедить. Хорошо, я буду ждать тебя, дорогая. Но только, предупреждаю, ничего хорошего из этого не выйдет.

Клиника находилась в лесу, в трех километрах от Ленинградского шоссе. Вокруг росли сосны, и воздух выгодно отличался от московского. Патрокл был задумчив, и Джанет безуспешно пыталась его разговорить. На въезде в клинику в серых плащах с капюшонами, с короткоствольными автоматами и застывшими вежливыми улыбками стояла молчаливая охрана. Посмотрев на номерной знак “Мерседеса”, охранники мельком глянули на Джанет, всмотрелись в лицо Патрокла, и ворота раскрылись. Корпуса стояли довольно далеко друг от друга, и возле каждого из них в серых плащах с капюшонами дежурила молчаливая и несуетливая охрана. Выглянув из окна автомобиля, усыпанного бисеринками начинающегося дождя, Патрокл посмотрел вверх и увидел точно такие же серые капюшоны на крышах и круговых балконах зданий. Над клиникой в низком и ветреном небе, презрев непогоду, барражировал небольшой изящный вертолет.