Валтасар: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Период с 1993 до конца 1995 года был самым плодотворным в моей мексиканской одиссее. В 1993 году я написал «Любовь в Крыму», пьесу в 3 актах — каждого из них вполне хватило бы на отдельную пьесу. Получил за нее престижную премию в Париже и гарантию ее постановки во Французском национальном театре, что и произошло в следующем году. 1994 год принес поездки во Францию, Швейцарию и Германию.

В канун 1996 года произошел крах на бирже, один из тех, что время от времени сотрясают Мексику, а косвенно — и другие страны. Это спровоцировало разорение и ликвидацию мелких и средних предприятий и резкий рост безработицы. Одновременно, после десяти лет относительной стабилизации, значительно возросла преступность. Главным образом — похищение людей ради выкупа. Убийство бывшего кандидата в президенты и связанные с этим скандалы привели к общественным беспорядкам. К тому же наши дела в «Эпифании»[5] (или в «Озарении» — так мы назвали наше имение) начали осложняться. Прислуга все больше становилась неуправляемой. Новый телохранитель, которого мы вынуждены были брать с собой в поездки, предъявлял все более высокие требования. Жители близлежащей деревни вырубали последние деревья. Я перечислил только некоторые из наших проблем. Мы всерьез — независимо друг от друга — подумывали об отъезде из Мексики.

«Париж или Краков — выбирай». Так я поставил вопрос за завтраком 10 апреля 1996 года. И Сусана после короткого раздумья ответила: «Краков». — «В одну минуту мы решили нашу дальнейшую судьбу», — так написал я в «Дневнике возвращения».

Я возвращался в Краков навсегда. Однако передо мной стоял вопрос: каким этот город станет для нас? Ответ можно было получить, только приехав туда. Теперь я вижу, что все оказалось иным, чем я себе представлял. Действовать без плана хотя бы на день вперед невозможно. Но когда потом жизнь разрушает наши планы — мы огорчаемся. Что делать? Без конца удивляться, что действительность нам не подчиняется? Сомнительное удовольствие.

Подготовка к переезду на время отодвинула от меня эту проблему. Надо было втиснуть ранчо в контейнер и запереть в нем, — а потом проследить, чтобы контейнер отправился за тридевять земель, и, захватив с собою по два чемодана, отправиться туда самим, что и было сделано 8 сентября 1996 года.

Когда самолет, набрав высоту, взял курс на восток, мы смотрели, как уплывают назад дикие теснины и бесплодные земли — почти заброшенное человеком пространство. И я знал: как бы ни сложилась моя дальнейшая судьба, сюда я уже не вернусь никогда.

Снова в Кракове

Из множества впечатлений в памяти сохранились только тополя. Я часто вспоминаю минуту, когда появились их силуэты — стройные и трепещущие при малейшем ветерке. И расплывчатым фоном — Краков.

В город мы въезжали под дождем. Какой же Краков маленький! Раньше он никогда мне таким не казался, а ведь мы были тут уже много раз. Вот и Воля Юстовска, гостиница «Краковия» — и сразу за ней остановились у Старого Театра.

Последние тяжелые чемоданы внесены наверх. Все, кто их таскал, говорили по-польски, так же как все незнакомцы на улице. Это поражало меня больше всего. Наконец мы уселись рядом. Одни. После двух дней в самолете.

Мы смотрели на окна в доме напротив. Я настолько отупел, что даже мысль, упорно крутившаяся в голове с момента приземления: «А что я, собственно, тут делаю?» — испарилась.

Следующий день был воскресным. Тучи несли дождь, иногда дождь прекращался, но тучи не рассеивались. В тот год осень началась на редкость рано. Мы прошлись по Старовисленской улице и присели за столик в кафе на Казимеже[6], как подобает туристам. Пока еще «туристам», но с этой минуты нам предстояло осесть здесь навсегда.

«Что я, собственно, тут делаю?» — эта мысль вернулась и впоследствии не оставляла меня.

Постепенно мы привыкли к новым условиям. Должен сказать, я не ожидал такой восторженной встречи, какую мне устроили.

Я оставался «человеком года», пока моя привычка ускользать, уклоняться от связанных с этим обязанностей, даже пренебрегать ими, не начала приносить свои плоды. Пока я жил в Польше, я преуспевал. Когда эмигрировал, это потеряло для меня всякое значение. Теперь я вернулся, и снова меня ждал успех. Потом наступила относительная стабильность. Подобные превратности судьбы стоит прокомментировать.

В ранней молодости, то есть на двадцатом году жизни, я весьма радовался своей стремительной карьере. Достаточно сказать, что со времени ее начала в полной безвестности до отъезда за границу прошло едва тринадцать лет! Правда, мне помог 1957 год — год бурных карьер, как в случае с Марко Хласко[7] и другими. Но через три года «оттепель» закончилась, и это вынудило меня в последующие три года искать счастья за рубежом. Независимо от политических и прочих условий, стремление к славе в молодости — явление естественное. Особенно в моей молодости, когда ничто не предвещало такого оборота. Но, кроме того, для стремления к популярности в Польше были и другие, специфические причины. В маленькой стране, к тому же тоталитарной и отрезанной от мира, стать «кем-то» — значит выделиться из серой массы обывателей. А выделиться — значит быть «инженером человеческих душ» (как выразился Иосиф Сталин). Другая категория «выделяющихся» — члены партии, особенно верхушка партийной элиты, — была относительно немногочисленной.

Уехав за границу, я начал жить совсем иначе. Там популярность не так уж важна. В большой и разумно устроенной стране роль художника ограничивается пределами его профессии. И я с облегчением констатировал, что прекрасно обхожусь без популярности. Всегда хотел жить как человек, у которого есть четко определенные обязанности и четко определенные права. В Италии это было значительно легче, чем в тогдашней Польше. Однако, переехав во Францию, я почувствовал, что именно эта страна — моя. Не случайно я прожил там двадцать один год. И — несмотря на то, что снова живу в Польше, — до сих пор в этом уверен.

Вообще, с правами в жизни у меня складывалось не лучшим образом. До войны я был слишком мал, чтобы думать об этом. Потом пять лет жил как все польские мальчики — в то время только евреи и цыгане находились в худшей ситуации, поскольку у них не было никаких прав. Мне стало лучше лишь после войны, в Польской Народной Республике, но только как поляку «с левым мышлением», скажем так, — потому что все остальные поляки оставались бесправными. Так что я быстро усвоил двойную мораль: одну — лояльную к государству (впрочем, ненавистному), другую — для личного пользования. Спасло меня лишь бегство на Запад, но тогда мне было уже тридцать три года.

Заграничный период, с 1963 до 1996 года, я вспоминаю с наибольшим удовольствием. Раздвоенная мораль сразу же срослась — как мне казалось, навсегда. У меня были свои политические предпочтения, но лишенные ожесточенности, которой судьба наделяет только коренных жителей страны. Даже получив французский паспорт, я оставался иностранцем. Думал, как чувствовал, и чувствовал, как думал, — без противоречий и без всяких помех.

Вторая причина моей популярности в Польше связана с тем, что я писал по-польски. К моменту моего окончательного возвращения, уже три поколения польских школьников учились читать по учебникам, в которых использовались, вместе с другими, и мои тексты. Мне повезло: фамилию «Мрожек» знали даже те, кто никогда не держал в руках моих книг. Мало кто удостаивается такой чести.

Третьей причиной послужило то, что долгие годы пребывания за границей я давал знать о себе очень редко. Прежде всего, потому, что в ПНР я был persona non grata[8], а также потому, что мало был в этом заинтересован. Особенно в те семь лет, когда жил в Мексике. Сама отдаленность не способствовала обмену информацией с Польшей. Ничего удивительного, что мое возвращение вызвало у соотечественников (хотя бы на короткое время) вполне естественный интерес.

Четвертая причина — моя известность на Западе. Известность несколько преувеличенная — но соотечественники гордились ею. А нас, земляков, за границей было не так уж много.

Пятой причиной являлось то, что я оставался на Западе в течение тридцати трех лет и никто не ожидал, что я вернусь, к тому же так внезапно. Ведь с момента решения до самого возвращения прошло всего четыре месяца. А возвращался я из Мексики — из весьма далеких краев.

И наконец, шестая причина: в те времена никто из заметных лиц в Польшу не возвращался.

Так почему же, когда я вернулся, мысль «что я тут, собственно, делаю?» забрезжила у меня голове? Ответить на этот вопрос нелегко. Начнем с простого.

В 1978 году я написал сценарий, реализованный позже в моем фильме «Возвращение». Ни тогда, ни потом мне и в голову не приходило, что я вернусь в Польшу. Однако сценарий оказался пророческим. Это история зрелого мужчины, родившегося в маленьком городке Словении во второй половине XIX века. В те времена, в царствование Франца Иосифа, Словения входила в Австрийскую империю. Действие фильма начинается в 1903 году, и главный герой уже давно живет в Вене. Он довольно известный драматург и пишет по-немецки. Неожиданно он получает телеграмму от сестры, оставшейся в провинции. Из телеграммы следует, что сестра чувствует себя очень плохо. Встревоженный, он ни минуты не колеблясь мчится к сестре, разумеется, на поезде. С ним едет его подруга. Потом возникают разные сложности, но остановлюсь на сцене, в которой герой — по имени Лео — приходит к врачу.

ВРАЧ. Слышал, слышал, к нам пожаловал мастер. Об этом уже говорят в городе. Большая честь. (…)[9] И как вы нас находите после столь долгого отсутствия? Кажется, уже лет десять…

ЛЕО. Пятнадцать.

ВРАЧ. Да, время бежит… Так что же? Успели осмотреться? Какие впечатления?

ЛЕО. Я здесь всего несколько часов.

[5] Эпифания — буквально: явление (греч.). В традиционном понимании — зримое или слышимое проявление некоей силы — божественной или сверхъестественной, внезапное озарение, откровение. В западной церкви — Богоявление (название праздника Крещения — 6 января).

[6] Бывший еврейский район в Кракове (ныне отреставрированный).

[7] Марек Хласко (1934–1969) — писатель и публицист. С 1958 г. жил в эмиграции — в Германии, Израиле, США.

[8] Лицо, не пользующееся доверием (лат.).

[9] Сокращение в цитате сделано автором.