Валтасар: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Человек — это память и язык

Антоний Либера

Писатели пишут воспоминания или автобиографии по разным причинам. Чаще всего — потому, что убеждены в важности или исключительности своего существования, временами — из-за того, что ощущают потребность прокомментировать собственное творчество, или, наконец, ими просто руководит страсть к самому процессу писания.

Славомир Мрожек во вступительном слове и в заключении своей книги признается, что приступил к записи воспоминаний с терапевтической целью — победить афазию (результат кровоизлияния в мозг). Методически будоражить память, переносить на бумагу скрытые в ней переживания, образы, мысли — и в результате восстановить способность пользоваться языком устно и письменно. В последних фразах писатель благодарит своих врачей и опекунов за помощь в излечении, посвящает книгу «всем, кто страдает афазией», и выражает надежду, что книга поможет им преодолеть болезнь.

Посвящение звучит искренне и правдиво — непохоже, чтобы автор подражал модным нынче и весьма популярным в массовой культуре «жертвам», которые, выйдя целыми и невредимыми из борьбы с тем или иным недугом — раком, наркоманией, алкоголизмом и т. п., — вещают миру о своем триумфе и нередко становятся в позу умудренных утешителей. (Кстати говоря, в их утешениях часто сквозит завуалированное бахвальство возвращенным здоровьем или, если угодно, — счастьем.) Думается, то, что Славомир Мрожек подчеркивает терапевтический характер книги, как и необычное посвящение ее тем, кого постигла та же участь, имеет более глубокий смысл, чем простое выражение солидарности с товарищами по несчастью.

В случаях поражения афазией или сходными болезнями — такими как амнезия или синдром Альцгеймера — Мрожек видит лишь обостренное проявление <…> обычной человеческой судьбы. Человек, естественно преображаясь с течением времени, теряет — и не однажды — самого себя; многократно перестает быть, так сказать, самим собой. «Так сказать» — потому что, если задуматься над смыслом этого выражения, оно начинает «размываться»; становится, как заметал писатель по другому поводу, «лингвистической иллюзией».

Иначе говоря, Славомир Мрожек, которого в конце концов всегда интересовала проблема идентификации (национальной, общественной, культурной), с достойным восхищения мужеством и упорством использовал собственную болезнь для рассмотрения фундаментальной проблемы, каковой является самоидентификация личности. Что мы подразумеваем, говоря о себе «я»? Что, собственно, означает — ощущать себя «собой»? Постоянная ли это категория или изменчивая, и если изменчивая, то что именно подвержено изменениям? Что является основой нашей идентификации, которую мы связываем с нашим именем и фамилией?

Автор, обращаясь к переписке шестидесятых годов со своим другом критиком Яном Блонским, вспоминает об одном его высказывании по поводу литературного творчества самого Мрожека. Блонский пишет говорит, что Мрожек как писатель не в состоянии раскрыть ни одну проблему «на естественном уровне» и удается ему это только на «сверхъестественном»: чтобы сказать нечто существенное — о чем угодно, — он должен подняться до уровня странности, гротеска, абсурда. Только таким способом может он рассказать о мире, человеке или истории.

В этой книге все иначе. Мрожек пишет чрезвычайно прост. Правда, не впервые — мы и раньше встречали у него многочисленные образцы подобного стиля (я имею в виду, главным образом, произведения, опубликованные в его сборниках «Varia», а также сотни страниц превосходных писем), однако впервые — в таких масштабах. Возникает парадоксальное предположение: может быть, это результат как раз «неестественной», «деформированной» или попросту «уродливой» ситуации, в которой автор «Эмигрантов» оказался в результате болезни?

Сам он, со свойственным ему чувством юмора, интерпретирует это так: тот, кто не мог писать иначе чем в «сверхъестественной» (сюрреалистичной, параболичной, гротесковой) манере, попросту перестал существовать — исчез, растаял, умер. Его место занял кто-то другой — личность с иными свойствами, настолько иными, что понадобилось дать ей другое имя. Новое имя и стало названием книги — «Валтасар».

В конце повествования о жизни Славомира Мрожека автор знакомит читателя с содержанием сна, который приснился ему в Париже в декабре 2003 года, через полтора года после инсульта. Именно в этом сновидении узнал он свое новое имя и «услышал» предсказание «долгой поездки за границу». Нет причин сомневаться в искренности этого признания; мне не кажется, что писатель выдумал сон ради композиции, чтобы объяснить появление своего нового имени. Однако имя это не случайное и не однозначное. Оно, несомненно, связано с последним царем Вавилона, а значит, и со знаменитым пророчеством во время мифического пира. Имеется в виду библейское mane, tekel, fares, начертанное на стене таинственной рукой. Вспомним, что означают эти слова, по крайней мере, согласно пророку Даниилу:

Валтасар, vel[1] Славомир Мрожек, подводит в этой книге баланс своей жизни («исчисляет») и оценивает самого себя («взвешивает»). Поскольку никакого царства у него нет и делить ему нечего, он делится тем, что имеет, то есть своей мудростью. А мудрость эта учит: память и язык — вот единственное царство человека.

От автора

Меня зовут Славомир Мрожек, но теперь, после того, что случилось со мной четыре года назад, у меня новое имя, более короткое — Валтасар.

15 мая 2002 года я перенес инсульт, результатом которого стала афазия. При афазии человек, вследствие нарушения некоторых мозговых структур, частично, а то и полностью теряет дар речи.

Когда я снова обрел способность говорить и попытался вернуться к работе, пани магистр Беата Миколайко, по профессии логопед, предложила мне в рамках курса лечения написать новую книгу. Я дал ей рабочее название «Дневник возвращения — продолжение следует», имея в виду свой «Дневник возвращения», опубликованный в 1996 году. В новой книге я рассказывал о том, что происходило вплоть до 2005 года. И вот книга готова. В процессе работы ко мне постепенно возвращалась память. В результате, завершив в сентябре 2005 года книгу, я уже был в состоянии вспомнить и записать значительно больше событий. Надеюсь, и в дальнейшем смогу все успешней пользоваться языком — как устным, так и письменным. Верю, что со временем восстановлю способность писать — настолько, насколько это возможно после афазии.

Первая, короткая часть этой книги касается Мексики. Я хотел напомнить читателям о событиях 1990–1996 годов, о которых рассказывал в «Дневнике возвращения». Вторая часть — описание моей жизни с детства до отъезда из Польши.

Прошу не искать в книге эротических эпизодов моей биографии, потому что их тут нет. Я согласен, что такого рода близость между мужчиной и женщиной — самое важное в жизни, но избегаю этой тематики из-за абсолютно интимного характера подобных отношений, а также из-за существующей в нашей литературе несправедливости: в то время как мужчины во всеуслышание распространяются на эту тему, женщины в основном помалкивают, хотя у многих из них наверняка есть что сказать. Подобная односторонность свидетельств заставляет меня сомневаться в их подлинности. Зная мужчин, я знаю и их склонность к хвастовству, почему и привык читать их мемуары, по меньшей мере, с недоверием.

В моих воспоминаниях встречаются известные и не очень известные лица, а также разные ситуации, в которые мне случалось попадать. Может статься, я невольно исказил какие-то факты и рассказал о них не совсем так, как это происходило в действительности. В таком случае прошу читателей меня извинить.

Валтасар, vel Славомир Мрожек

Из Мексики в Краков

Семь лет жизни я провел в Мексике, а в апреле 1996 года принял решение вернуться в Польшу. Чтобы потом не отступить от принятого решения, я немедленно объявил о нем в газете «Дзенник польски», в цикле очерков под названием «Дневник возвращения». Очерки публиковались в Польше до 2 августа 1996 года. В них я рассказывал о своих впечатлениях, касающихся как Мексики, так и Польши.

После отъезда из страны — 7 июня 1963 года — я все меньше понимал, что там происходит. Прошло пятнадцать лет, прежде чем я снова оказался в Польше — уже с французским паспортом. Пробыл в ней тогда всего две недели — слишком мало, чтобы узнать страну заново.

Однако мне показалось, что польская реальность если даже не возвращается к норме, то, по крайней мере, поворачивает к лучшему. Дело шло к возникновению «Солидарности», в Польше становилось все интереснее. Потом я приехал в Польшу в 1980 году, в октябре. И не знал, возвращаясь в Париж, что уже 13 декабря 1981 года там будет введено военное положение.

Строгости военного режима отодвинули мой следующий приезд на семь лет. Когда в 1987 году умер отец, мне все же пришлось вернуться. Но на седьмой год военного правления политическая ситуация несколько разрядилась, и поездка уже не была связана с особым риском. И наконец, в 1990 году я провел три незабываемые недели на моем фестивале в Кракове, в уже свободной Польше.

Тогда я приехал из Мексики, прожив в ней полгода. И в Польшу возвращаться не собирался. Мексику, казалось, послала мне судьба — и навсегда. Моим домом стала фазенда в горах, на полпути между Мехико-Сити и Пуэбло, хотя еще не достроенная. Я был полон надежд на будущее. Увы, будущее оказалось почти смертельным.

Но не сразу. Мы с моей женой Сусаной прожили там еще полгода, достраивая фазенду. Полные впечатлений от фестиваля, строили планы, в которые Польша не входила. Под прошлым подведена черта, фестиваль — заключительный триумфальный аккорд, и прибавить к этому уже нечего. Остается фазенда и уравновешенная жизнь на обочине, подальше от Польши.

Мы прибыли туда в конце июня. И вот уже декабрь — но в Мексике декабрь не слишком отличается от других времен года. Завершив строительство первого дома, мы решили отметить это событие. Устроили праздник — угощение, mariachis[2], — позвали прислугу, рабочих, гостей. Вскоре после этого я почувствовал себя плохо. Утром проснулся сам не свой, Сусана, присмотревшись ко мне, сказала: сейчас же едем в Мехико-Сити. Я заявил, что не двинусь с места. Ни слова не говоря, Сусана послала служанку за ключами от машины. То и дело теряя сознание, я позволил усадить себя рядом с водителем. Дорога до Мехико-Сити заняла около двух часов. Остановились перед зданием The British and the American Hospital[3]. Я был словно в дурмане. Раздеваясь, осыпал врача ругательствами. Потом снова стал одеваться, чтобы вернуться домой. Меня удержали силой. Я потерял сознание. Очнулся уже после операции. У меня обнаружили аневризму аорты. Состояние оставалось тяжелым, шанс выжить был 1 из 10. Зарубцевавшийся шрам от шеи до пояса буду носить до смерти. Под этим рубцом — искусственная аорта. Из тефлона.

Прошло немало времени, прежде чем я стал приходить в себя. Через месяц меня перевезли на ранчо, но до полного выздоровления прошел еще год.

Силы начали восстанавливаться только к 1992 году, что совпало с очередной поездкой, на этот раз в Италию и Польшу.

Но прежде я написал «Вдовы» — первую пьесу после пятилетнего перерыва[4]. Позже, в мае 1992 года, я принял участие в международном театральном фестивале в Сиене, где была сыграна эта пьеса. Со мной приехала группа польских актеров — согласно международным правилам, пьесу на фестивале представляют на языке, на котором она написана. В Польше мы пробыли недолго и в польские дела не вникали. Моя дальнейшая жизнь должна была проходить исключительно в Мексике.

[1] иначе, или (лат.).

[2] Музыканты, исполняющие mariachi, — один из самых распространенных видов народной мексиканской музыки.

[3] Англо-американская больница (англ.)

[4] Последняя, написанная перед этим пьеса — «Портрет» (1987).