Зверь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

—      Считаете ли вы, что книга отражает подлинные чувства автора?

—     Я думаю, что да... Это одна из причин, не позво­ляющая мне допустить, чтобы человеку, написавшему такие превосходные страницы о милосердии, могла даже на мгновение прийти мысль причинить зло ближнему.

—      Среди этих страниц, квалифицируемых свидете­лем как «превосходные», — заметил генеральный адво­кат,—есть и посвященные собственной семье автора, ко­торые с моральной точки зрения обычному читателю могут показаться довольно сомнительными.

—    Я всегда сожалел об этом,— признался Ивон Ро­делек.— Но мои попытки уговорить Жака исключить не­которые страницы оказались напрасными. Юный автор неизменно отвечал: «Я написал и всегда буду писать только то, что я думаю, иначе я был бы неискренним по отношению к себе самому».

—     Суд благодарит вас, мсье Роделек, и считает не­обходимым отметить, прежде чем вы покинете зал за­седаний, важность того благородного дела, которым вы с вашими сотрудниками заняты в тиши института в Санаке.

—   Я предпочел бы, господин председатель,— ответил старик угасшим голосом,— никогда не удостаиваться по­добной похвалы в таком месте и при таких обстоятель­ствах.

Сгорбившись и опустив голову, Ивон Роделек на­правился к выходу. Этот прекрасный человек не созна­вал, какое впечатление его спокойные и взвешенные, трогательные в своей искренности показания произвели на суд, присяжных и всех присутствующих.

Даниель Жени испытывала те же чувства, что и большинство из находившихся в зале людей. Даже не прилагая особых усилий, благодаря только своему здра­вому смыслу и благородству, директор института про­лил свет на темную до тех пор личность подсудимого. Кульминацией в его долгом выступлении был тот мо­мент, когда у обвиняемого после прямого вопроса учи­теля потекли из потухших глаз слезы. Завеса вдруг спа­ла, и Даниель, как и многие другие, подумала, что сильный человек, способный плакать, должен иметь сердце. Эта мысль резко ослабила впечатление от живот­ной физиономии, сквозь которую стало вдруг прогляды­вать человеческое лицо. Она убеждала себя, что слезы сделали Вотье почти красивым. Может быть, ей это только казалось? Однако она была уверена, что замети­ла в ту минуту выражение чувства на грубом, бесстра­стном лице. У нее было ощущение, что слепоглухоне­мой видел и слышал лучше, чем нормальные люди,— та­ким внезапно открытым выглядело его лицо.

Впрочем, это была только искра, которую усилием воли Вотье быстро погасил и снова надел маску бес­чувственного монстра. Теперь, снова всматриваясь в него, Даниель спрашивала себя, не стала ли она, как и все присутствующие, жертвой коллективной галлюцина­ции? Но нет, «зверь» плакал...

—      Доктор Дерво,— сказал председатель после тра­диционного выяснения личности свидетеля, — нам из­вестно, что, имея обширную клиентуру в Лиможе, вы работаете одновременно в институте в Санаке, где бы­ваете три раза в неделю для оказания медицинской по­мощи воспитанникам. Следовательно, когда в этом бы­ла нужда, вам приходилось лечить Жака Вотье?

—       Да, действительно. Но я должен сразу сказать суду, что благодаря своим исключительным физиче­ским данным Жак Вотье почти никогда не болел. На другой день по прибытии в Санак я тщательно его об­следовал в присутствии мсье Роделека. Состояние здо­ровья ребенка было нормальным. Впоследствии он уди­вительно быстро развился. Поэтому мсье Роделек без всяких опасений мог заниматься его воспитанием, в чем он достиг замечательных успехов.

—      Свидетель считает, что воспитание, данное Жаку Вотье мсье Роделеком, — замечательное? — с иронией спросил генеральный адвокат Бертье.

—        Надо быть просто недобросовестным, чтобы не признать этого. И мое мнение тем более беспристраст­но, что, в отличие от членов братства Святого Гаврии­ла, я всегда верил не в чудо, а в науку. Мсье Роделеку удалось постепенно преодолеть физическую ущербность Жака Вотье, лишенного некоторых чувств, интенсивным развитием тех, которые у него оставались и нормально функционировали. В отличие от мсье Роделека я всегда считал, что доброта прекрасно может существовать без того, чтобы на нее навешивать религиозный ярлык. Поэтому, когда через несколько дней после прибытия Жака Вотье мсье Роделек высоко отозвался об уме сво­его нового ученика, я сказал ему примерно следующее: «Почему бы вам не попытаться воспитать этого малень­кого Жака, не забивая ему голову Евангелием? Доверь­тесь больше естественному ходу вещей, хотя бы по си­стеме Жана Жака Руссо, которую он описал в „Эмиле"».

Мсье Роделек ответил, что если мне положено зани­маться телом Жака, то он займется его душой. «Вдвоем мы прекрасно сделаем то, что нужно»,— заключил он. И вот теперь, несмотря на видимость, свидетельствующую против нас, я продолжаю упорно думать, что мсье Роделек и я прекрасно сделали свою работу.

—      То есть, если суд понимает правильно,— резюми­ровал генеральный адвокат Бертье,— свидетель готов разделить с мсье Роделеком ответственность за воспи­тание Жака Вотье, приведшее его к преступлению?

—     Я горжусь тем,— резко ответил доктор Дерво,— что в течение многих лет работал с человеком такого мас­штаба, как Ивон Роделек, помогая ему облегчить судь­бу несчастных детей, и категорически протестую, когда, обвиняя, справедливо или несправедливо, одного из этих детей в преступлении, хотят заставить думать, что оно является закономерным следствием воспитания, полу­ченного в Санаке. Это безумие! Поверьте, господа, ес­ли бы этих зверенышей не подобрал и не воспитал та­кой человек, как Ивон Роделек, они, по мере того как возрастали и увеличивались их желания и аппетиты в хаосе животной жизни, становились бы страшной опас­ностью, даже бичом для общества. Мир должен благо­дарить таких людей, как Ивон Роделек. И я утверждаю: если есть на земле школа, совершенно несовместимая с какой бы то ни было преступностью, так это — институт в Санаке, где главный принцип воспитания детей — лю­бовь к ближнему.

—      Суд,— заявил председатель,— только что публич­но воздал должное мсье Роделеку, чтобы показать, что он ни на мгновение не ставит под сомнение качество его воспитания. Поскольку вы были врачом в институте, не могли бы вы нам объяснить природу некоторых неожи­данных рефлексов Жака Вотье, вроде его попытки са­моубийства после первого свидания с матерью?

—        Этот случай надолго меня озадачил. Мы много говорили об этом с мсье Роделеком и согласились в од­ном: паническое бегство ребенка от матери доказывает, что отвращение к ней — а это именно отвращение — очень давнего происхождения. За несколько месяцев мсье Роделеку с его редким терпением удалось изменить чувства Жака. К несчастью, в своем стремлении сделать добро воспитатель, по-видимому, слишком идеализиро­вал понятие «мать» в возбужденном сознании ребенка. Входя в приемную, где его ждала воображаемая чудес­ная мама, он надеялся встретиться почти с идеальным существом. Но, подойдя к мадам Вотье и почувствовав ее запах, он резко изменился в лице. Он мгновенно вспомнил, что это присутствие ему ненавистно, и в то же время понял, что эта ненавистная женщина и есть та самая идеальная мать, представление о которой ему—не без труда, правда,— внушил мсье Роделек. Он был потрясен. Ивон Роделек в тот же вечер признавал­ся мне: «Это ужасно, доктор. Ребенок убежден, что я его обманул, внушая идеальное представление о чело­веке, который таковым для него не был. Если эти со­мнения в отношении меня не развеются, я ничего не смогу от него добиться. Вы так же, как и я, знаете, что никогда нельзя обманывать доверие нормального ребен­ка и тем более — ненормального. Вся моя система по­строена на абсолютном доверии ученика к учителю. Вы сами увидите, что положение тяжелое. Помогите мне, доктор».

Поскольку он был уверен, что Жак никогда не полю­бит мать, я посоветовал сосредоточить его внимание на каком-то другом образе — лучше всего было бы, если бы чья-то нежность заменила ему материнскую. Мсье Роделек часто говорил мне о Соланж и о ее письмах к Жаку. Он считал, что Соланж могла бы заменить ему мать и, может быть, впоследствии даже стать ему же­ной. Он напомнил мне, что в свое время я советовал ему не забивать голову Жака Евангелием, и добавил, что после долгих размышлений он решил в некотором смы­сле последовать моему совету — сделать из Жака чело­века в полном смысле этого слова. Чтобы достигнуть этой цели, он хотел рассчитывать на меня. Я был счаст­лив, что этот святой человек принял решение в согласии с законами природы, и обещал ему помочь чем смогу. В свою очередь я стал с большим любопытством при­глядываться к этому мальчику, которым мсье Роделеку и мне предстояло заниматься особенным образом. В то время как его воспитатель внушал ему основные поня­тия, я внимательно следил за его физическим развити­ем. Очень скоро я отметил, что сексуальный инстинкт будет играть в его жизни слишком большую роль. Жак не сможет обойтись без женщины. Своими наблюдени­ями я поделился с мсье Роделеком. Мы знали, что де­вушка думает только о Жаке. Почему бы так не могло быть и с молодым человеком? У него все это было еще на стадии невыраженного желания. Жак знал в самой общей форме — в четырнадцать лет мы давали это предварительное знание всем нашим глухонемым и сле­пым,— что такое женщина и половой акт, но, поскольку он был слепоглухонемым, проблема оставалась слишком деликатной. Прекрасный воспитатель, но очень набож­ный человек, мсье Роделек полагал, что все в руках Божьих, два существа соединятся только тогда и так, как этого захочет Провидение. К сожалению, мне было лучше знать, что неловкость мужчины при первом фи­зическом контакте может этот союз непоправимо ис­портить. Мне нетрудно было представить, что от Жака с его тройным недугом можно было ждать любых нелов­костей.

Меня долго смущала мысль о том, что Соланж, един­ственно возможная подруга для Жака, может стать предметом для эксперимента — роль для нее чудовищ­ная. Не будет ли это связано для нее — молодой, цело­мудренной — с тяжкими, унизительными страданиями? Залечится ли потом эта рана? Не возникнет ли чувство отвращения при физическом контакте с неполноценным человеком и не перерастет ли оно затем в ненависть? Достаточно ли велика будет нежность, чтобы это чувст­во уравновесить?

Что делать? Единственное решение — каким бы шо­кирующим оно ни могло казаться — дать Жаку возмож­ность узнать сначала других женщин. Но тут тоже было препятствие. Не говоря уже о христианской морали, это могло быть просто опасно. Дать Жаку познать вкус к женщине без чувства того, что эта женщина — единст­венная, необходимая подруга. Не лучше ли было бы при­вить ему прочное убеждение, что только одна Соланж могла бы физически его удовлетворить? Этому способст­вовало и то обстоятельство, что Соланж была единст­венной женщиной, готовой заниматься им с преданно­стью и нежностью. Постоянное присутствие Соланж бы­ло бы для Жака счастьем — вот что было важно. И кро­ме того, Ивон Роделек мог поступить только в соответ­ствии с христианской моралью.

Я навсегда запомнил день, когда девушка приехала в Санак. Свидание состоялось в приемной, в нашем при­сутствии. Ступив через порог, Соланж словно окамене­ла, увидев Жака, которого она знала еще ребенком и который предстал перед ней теперь мужчиной. Бледная, с золотистыми волосами, ома стояла как вкопанная. Первые шаги навстречу сделал Жак —он медленно дви­нулся к ней, словно притягиваемый таинственной си­лой. Приблизившись, остановился, чтобы глубоко вдох­нуть,— позже он мне признался, что в ту незабываемую минуту вспомнил «запах Соланж», запах, который так отличался от запаха ненавистной матери. И как непохо­жа была эта встреча на встречу с матерью! На этот раз у него не было желания убежать, он протянул руки и с нежностью ощупал контуры уже любимого лица. Соланж, неподвижная как статуя, едва могла дышать, пока он таким образом узнавал ее. Вдруг он резко взял ее ру­ки в свои, пальцы забегали по ее прозрачным пальчи­кам— они спешили сказать наконец прямо все то, что Жак хранил в течение многих лет в своем сердце.

Какими были эти первые слова любви, ни мсье Роделек, ни я никогда не узнали. Но встреча эта была на всю жизнь.

В течение пяти лет молодая девушка постоянно бы­ла рядом с Жаком, поэтому мне пришлось коснуться не­которых физиологических проблем, которые его беспо­коили. Хотя выражение может показаться несколько вольным — заранее прошу меня простить,— но оно тем не менее точно передает физическое состояние, в кото­ром Жак тогда находился: он постоянно чувствовал возле себя «запах женщины». Для того чтобы его не­удовлетворенное любопытство не вылилось в болезнен­ные формы, нужно было, чтобы о женщине он имел полное представление.

Ивон Роделек позволил мне действовать самостоя­тельно, ограничив свою роль воспитателя интеллекту­альной и моральной сферами. Конечно, никто, кроме врача, не сделал бы этого лучше, но моя задача была бы невероятно сложной, если бы сама Соланж не ока­залась понимающей и ценной для меня помощницей. Она согласилась продемонстрировать Жаку строение женского тела так, как это обычно делают на медицин­ских факультетах. Она решила, что будет лучше» если она сама, а не кто-то другой откроет ему тайну женщи­ны. Когда Соланж разделась, я взял его руки, чтобы он ощупал женскую шею, женскую грудь, женские бедра. Я в это время делал пояснения. Его лицо просветлело, ког­да он понял высокий смысл кормления материнской грудью. Когда я ему объяснил любовный акт, отмечен­ный совокуплением двух существ, он это нашел нор­мальным. Именно этого я и хотел. Этот странный урок естествознания заключал в себе нечто библейское. У ме­ня было ощущение, что я приобщаю нового Адама, чи­стого и целомудренного, к познанию вечной Евы. Сле­поглухонемого пронизала божественная дрожь. Его те­лесные желания теперь естественным образом сосредо­точивались на Соланж, как того и хотел Ивон Роделек. Низкие инстинкты у Жака незаметно превратились во властную потребность творить жизнь с этой идеальной подругой, которую судьба послала ему на его пути.

Прошло несколько дней; я чувствовал, что он все больше и больше мучается, одержимый неотвязной мыслью. У него была потребность до конца познать женщину С беспокойством я ждал того момента, когда он сам придет ко мне и признается наконец, что страст­но желает Соланж. Когда это случилось, я тотчас же предупредил мсье Роделека. Жаку было двадцать два года, Соланж — двадцать пять. Никаких препятствий. Через три месяца Соланж Дюваль стала мадам Вотье.

—      Вы искренне считаете, доктор, что этот брак был удачным? — спросил председатель.

—    Он был бы более удачным, если бы был ребенок.

—     Что-нибудь мешает этому? — спросил генераль­ный адвокат Бертье.

—       Ничего. Супруги хорошего телосложения, и если бы в течение пяти лет, что они состоят в браке, у них появился ребенок, он был бы, несомненно, нормальным. Слепота, немота и глухота по наследству не передают­ся. Лучшее пожелание, которое я мог бы выразить Со­ланж и Жаку, состоит в том, чтобы у них наконец по­явился ребенок. Естественно, когда вся эта история кон­чится. Сын или дочь окончательно скрепит их брак.