Зверь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Казалось, что и лицо, непроницаемое до сих пор, жаждало узнавания новых предметов. У Жака появил­ся ключ к пониманию вещей. У меня было теперь дока­зательство живого ума — доброе сердце Соланж не ошиблось. Прошел час, два, три — часы, насыщенные новой жизнью, в это время я последовательно его за­ставлял ощупывать, обнюхивать уже знакомые пред­меты, давая им наименования осязаемым знаком на его жадных ладонях. Руки вспотели, он часто дышал. Я по­нял, что не следует слишком затягивать этот первый урок, иначе сознание — еще слабое — не выдержит по­трясения. Завтра я начну с тех же самых знакомых предметов утреннего туалета и добавлю новые.

А до тех пор, я считал, надо дать ему возможность двигаться, подышать свежим воздухом. Чрезмерная моз­говая работа в течение нескольких часов требовала ус­покоительной разрядки. Я отвел его в институтский парк и заставил следовать заранее обозначенным мар­шрутом. Для этого между некоторыми деревьями были натянуты веревки. Жаку оставалось только идти от де­рева к дереву вдоль веревок, деревья служили вехами. Спустя три дня он мог уже прогуливаться один. Так он узнал понятие «пространство». Очень быстро он понял значение слова «движение» и обнаружил, что ноги кон­тролируются его волей.

Естественно, я был рядом с ним во время этих прогу­лок, чтобы что-нибудь не случилось, но не указывал ему дорогу — позволял действовать самостоятельно. Как только он заучил наизусть этот маршрут, я обозначил ему веревками другой. Не нужно было, чтобы он посто­янно проделывал один и тот же путь. Когда я научил Жака обозначать каждый предмет мимическим знаком, я стал с ним общаться только как с глухонемым, заста­вил его осваивать дактилологический алфавит, кото­рый считывается кожным покровом, — именно этим алфавитом пользуется сейчас переводчик. Затем я стал с ним общаться как со слепым и обучил его алфавиту Брайля, который позволил ему читать. Но он мог пока узнавать и обозначать только конкретные предметы и простейшие действия. Для того чтобы обращаться не­посредственно к его душе и сердцу, нужно было ему внушить представление о некоторых понятиях.

Я начал с понятия «величина», для чего дал ему воз­можность тщательно ощупать двух товарищей — боль­шого и маленького. Затем продолжил в этом же духе. Однажды вечером, когда к нам в институт явился ни­щий бродяга, чтобы попросить крова и хлеба, я отвел его к Жаку, и мой ученик ощупал рваную одежду и стоптанные башмаки несчастного. Эксперимент был же­стокий, но необходимый. Жак очень резко выразил свое отвращение при этом первом непосредственном сопри­косновении с бедностью. Сразу же после этого я дал ему возможность ощупать добротную одежду, тонкое белье, часы с браслетом и новые туфли институтского врача Дерво. Жак тотчас же с помощью мимического языка заявил: «Я не хочу быть бедным! Не люблю ни­щих!»— «Ты не имеешь права так говорить,— ответил я.— Ты меня немного любишь?» Лицо его выразило нежность. «Ты любишь меня,— сказал я ему,— а между тем я тоже бедный».

Жак понял тогда, что нет ничего позорного в том, чтобы любить бедных, и в то же время усвоил понятия «богатство» и «бедность». Воспользовавшись этим под­ходящим моментом, я взял его руки и приложил их к своему лицу. Он долго ощупывал мои морщины, затем сравнил мое лицо со своим — чистым и молодым. Я объ­яснил ему, что придет день, и у него тоже будут мор­щины,— так в его сознании возникло представление о старости. Он запротестовал, заявил, что никогда не бу­дет таким, всю жизнь собирается оставаться молодым и что у него никогда не будет морщин. Невероятно трудно было ему объяснить, что стареют все, что старость не будет грустной, если она сумеет окружить себя моло­достью. Ведь единственно настоящая молодость — это та, которая у нас в душе.

Когда спустя несколько дней Жак прогуливался вдоль веревок в парке под моим наблюдением, мне при­шла мысль внушить ему еще одно необходимое понятие: «будущее». Объяснения, несмотря на все мои усилия, были бы трудными и недостаточными, если бы ребенок впервые меня не опередил. Жак сделал простой жест, который доказывал, что он все прекрасно понял: вытя­нув руки вперед, он быстро шел впереди меня, не обра­щая внимания на вехи маршрута. Самостоятельно, вну­три себя он нашел вечное сравнение жизни с дорогой, о котором замечательно сказал Боссюэ. Вернувшись с этой волнующей прогулки, открывшей перед ним необо­зримые горизонты, Жак впервые соприкоснулся с поня­тием «смерть». Теперь, когда он представлял себе, что такое «будущее», я считал его вполне подготовленным к восприятию смерти.

Брат Ансельм — наш эконом — только что почил в мире, прослужив пятьдесят лет во благо нашему инсти­туту. Жак был сильно привязан к брату Ансельму, ко­торый при встрече всегда совал ему в карман плитку шоколада. Я стал спокойно говорить своему ученику об умершем, о том, что он заснул навсегда, что он больше не встанет, не будет ходить, не положит плитку шоко­лада в его карман. «А кто же тогда мне его даст?»— спросил с беспокойством Жак. Я предложил ему схо­дить к умершему. Прикоснувшись к нему, лежащему, он был поражен холодностью трупа. Узнав, что он тоже умрет, что его тело будет таким же холодным, как у брата Ансельма, Жак опять запротестовал: чудовищное это открытие заставило его разрыдаться. Я объяснил ему, что я тоже умру и что не боюсь смерти. Однако нельзя было оставлять в его сознании такое материали­стическое и неполное представление о смерти. Для это­го нужно было дать ему представление о существовании «души».

Всегда живое присутствие Соланж в сердце Жака помогло запустить механизм, который привел конкрет­ный ум к восприятию более абстрактных понятий. Я спросил у него: «Ты любишь Соланж? Но чем ты ее любишь? Руками? Ногами? Головой?» В ответ на каж­дый из вопросов Жак отрицательно качал головой. «Ты прав, милый Жак. Что-то есть в тебе, что любит Со­ланж. Это любящее что-то заключено в твоем теле, оно зовется душой. В момент смерти душа расстается с телом. Когда брат Ансельм умер, ты, прикоснувшись к его телу, заметил, что оно холодное,— это потому, что душа покинула его. Она теперь в другом месте. Тебя любила его душа, не тело, она жива по-прежнему и про­должает тебя любить». Так начали зарождаться в со­знании Жака представления о сложных абстрактных понятиях, о бессмертии души. Мне оставалось только довести его до главного пункта, до кульминационного момента во всяком воспитании — дать представление о понятии «Бог». Чтобы этого достигнуть, я использовал самый яркий известный людям символ — Солнце.

Звезда, от которой зависит жизнь, ее возрождение и обновление; ее благотворные лучи проникают в са­мые мрачные углы, они ласкают и лицо Жака. Солнце за его тепло мой ученик любил так же страстно, как ненавидел смерть, которая приносит с собой только хо­лод. Каждый раз, прогуливаясь с Жаком, я замечал, до какой степени он любил исходящее от солнца тепло. Он протягивал руки в направлении того места, откуда, ему казалось, оно исходило, и пытался иногда залезть на деревья только для того, чтобы быть ближе к солнцу.

Однажды, когда он убежал в поле и вернулся ко мне загорелый, счастливый, сияющий, переполненный детс­кой радостной благодарностью к светилу, давшему ему эту радость, я спросил его: «Жак, кто сделал солн­це? Может быть, столяр?» — «Нет,— ответил он,— это булочник». В своем сознании, где теснилось столько но­вых понятий, он наивно сблизил солнечное тепло с теп­лом от печки в пекарне. Я ему объяснил, что булочник не мог сделать солнце, ему это не по силам, что булоч­ник— всего лишь человек, как он, как я, что ему до­ступно только искусство месить тесто. «Тот, кто сделал солнце, Жак,— более сильный, более могущественный, чем булочник, чем мы, умнее, чем весь мир». Жак слу­шал меня с восхищением. Я рассказал ему о сотворении мира, о дивном небе с луной и звездами.

Постепенно я продолжал урок. Скоро он знал наи­зусть основные сюжеты из Священной истории, кото­рые, как и всех детей, приводили его в восторг. После Ветхого завета последовал рассказ о страстях господ­них. Жак был очень взволнован, и, поскольку представ­ление о времени было у него еще не совсем точное, он с беспокойством спросил: «Папа тоже был среди тех злых людей, которые убили Христа?» — «Нет, дитя мое. Твой отец, так же как и ты, как все мы, только часть тех, для кого Господь стал искупителем». Я восполь­зовался упоминанием об отце, чтобы развить еще смут­ное у него понятие о семье. Я объяснил, что у него есть еще мать, которую ом должен любить всем сердцем и уважать. Много раз он выражал удивление по поводу того, что не часто встречается со своими близкими и в особенности с матерью. Я только и мог ему ответить: «Она скоро приедет...» Действительно, она приехала по­чти через год. К сожалению, это свидание, на которое я возлагал большие надежды, было удручающим.

—        Мадам Вотье сама нам здесь рассказала об этом,— сказал председатель Легри,

Ивон Роделек как будто удивился этому замечанию и, покачав головой, не спеша сказал:

—      О чем мадам Вотье, несомненно, не знала, так это о том, что ее сын хотел покончить жизнь самоубий­ством после того, как выбежал из приемной, где она напрасно пыталась удержать его в своих объятиях.

—    Объяснитесь, мсье Роделек,— попросил председа­тель.

—      Детали не имеют значения: Жак, забравшись на чердак главного здания института, прыгнул вниз, как только понял, что я его там нашел. К счастью, он попал на копну сена, которая смягчила удар. Только спустя несколько дней мне удалось вырвать у него признание, почему он сделал это. Он сказал мне: «Я подумал, что вы пришли для того, чтобы снова отдать меня этой жен­щине. Лучше умереть, чем встретиться с ней снова. На­прасно вы будете говорить, что она моя мать: я знаю, что она меня не любит. Она никогда меня не любила. Я узнал ее по запаху. Она не занималась мной, когда я у нее жил. Никто меня там не любил, кроме Соланж». Я долго размышлял об этой семейной драме. И в конце концов пришел к выводу, что с взрослением Жака кон­фликт будет ослабевать, постепенно, со временем все образуется. Между тем я урезонил Жака, он меня вы­слушал и сделал над собой большое усилие, чтобы луч­ше встретить мать, когда она еще раз приехала через год. Но во время этого второго свидания я понял, что мой ученик никогда не будет любить ни свою мать, ни кого-нибудь другого из членов своей семьи. Долго я ос­тавался в недоумении, спрашивая, в чем причина такой озлобленности...

—     И вы нашли ее? — скептически спросил генераль­ный адвокат.

—         Думаю, что да. Впервые приехав в Париж за Жаком, я не мог не заметить, что его отъезд в Санак был большим облегчением для всей семьи, в том числе и для матери,— надо это сказать. Видеть это было тя­жело, и я понял, что именно мне предстояло создать для несчастного ребенка новую семью, в которой он чувствовал бы себя любимым и окруженным заботами всего нашего братства.

После второго приезда мадам Вотье в Санак я по­считал, что было бы разумным реже устраивать эти сви­дания сына с матерью. Был ли я не прав? Не думаю. Если бы я продолжал настаивать, произошло бы самое худшее — Жак перестал бы доверять мне, он перестал бы верить всем, а между тем для успешного развития было необходимо, чтобы он сохранил доверие.

—      У Жака Вотье были хорошие отношения с други­ми воспитанниками?

—        Он был отличным товарищем. С самого начала все его полюбили в Санаке за доброжелательность. Че­рез несколько месяцев им восхищались, удивлялись упорству, с каким он учился.

—        Был ли среди его товарищей Жан Дони, кото­рый специально занимался им?

—       Да, был. Я специально выбрал Жана Дони — сле­пого,— чтобы он опекал Жака. Выбор был продуман — они стали неразлучными друзьями на многие годы.

—       До прибытия в Санак Соланж Дюваль,— вставил генеральный адвокат Бертье.

—       Когда Жаку пришло время сдавать экзамены, я подумал, что Соланж Дюваль могла бы стать ему луч­шей помощницей. Будучи неплохим человеком, Жан претендовал на особые права в дружбе — ему не по­нравилось, что девушка стала занимать большое место в жизни Жака. Он был не прав. Я объяснил ему, что в дальнейшем он все равно не сможет заниматься со своим младшим другом: ведь всего через несколько ме­сяцев ему предстояло занять место органиста в соборе в Альби, где он работает до сих пор. Соланж Дюваль должна была его заменить. Жан Дони согласился с мои­ми доводами и доказал, что не помнит обиды, когда на­рочно приехал из Альби, чтобы самому сесть за орган в нашей часовне в день бракосочетания.

—      Свидетель может нам сказать, — спросил гене­ральный адвокат Бертье, — какими мотивами он руко­водствовался, приглашая Соланж Дюваль с матерью в Санак?

—        Никакими мотивами я не руководствовался,— спокойно сказал Ивон Роделек,— я только подчинился необходимости. Воспитание Жака было бы неполным, если бы он не испытал нежности в той форме, которая есть любовь, доведенная до самоотречения. Нужно было дать этому чрезвычайно чувствительному ребенку пол­ное представление о понятии «любовь» — о любви к ближнему, о любви к самому себе, что позволило бы ему осознать свое человеческое достоинство. Только Соланж Дюваль могла дать ему представление о неж­ности. Чем больше размышлял я о странной судьбе этих двух детей, тем больше обретал уверенность в том, что мой девятнадцатый слепоглухонемой не предназна­чен в будущем к одиночеству, как это было с его пред­шественниками. Я поговорил с нашим врачом — докто­ром Дерво,— он придерживался такого же мнения. Раз­ве не лучше было бы, если бы в нем заговорили самой природой обусловленные стремления и желания, вплоть до желания плоти? Такой день придет, и никакой закон не запрещает Жаку радоваться человеческими радостя­ми. Человек не создан для того, чтобы жить в одиночест­ве, если только он самим небом не предназначен для спа­сения душ человеческих. Разве не само Провидение в его бесконечной мудрости устроило так, что на пути не­счастного ребенка встретилась Соланж Дюваль?

Каждую неделю Соланж писала Жаку. Я вниматель­но читал эти письма, отвечал на них вместо Жака, ко­торый еще не мог этого делать, и складывал в ящик письменного стола. Однажды наконец я перевел их по Брайлю и вручил Жаку. Он с жадностью прочитал их. Успехи сделал не только мой ученик. Повзрослев­шая Соланж писала совершенно замечательно. Уроки, которые с согласия матери по моей просьбе давала ей в Париже сестра Мария из приюта Милосердия, пошли на пользу. К совершеннолетию Соланж могла бы иметь солидные знания, необходимые для того, чтобы помо­гать Жаку. Ибо я был теперь уверен, что мой ученик не сможет в будущем жить один и что ему нужна внима­тельная подруга. И я позаботился о том, чтобы мона­хиня подготовила такую подругу,— она регулярно пи­сала мне из Парижа и рассказывала об успехах своей воспитанницы.

Я посоветовал сестре Марии постараться, чтобы тон­кая и чувствительная девушка не заподозрила о наших дальних планах в отношении ее будущего и особенно чтобы она не догадалась, что из ее писем мы знаем о ее чувствах, очень чистых, к Жаку. Мы с сестрой Мари­ей решили, что Провидение само распорядится, когда придет время. Соланж с Жаком были еще очень моло­ды, нужно было ждать их совершеннолетия. Сначала его достигнет Соланж, а когда Жаку будет двадцать один год, ей исполнится двадцать четыре. Но это и не­плохо— лучше, если спутница жизни будет постарше, хотя бы для того, чтобы руководить в семье.

Таким образом, читая и перечитывая письма, пере­веденные мной по Брайлю, Жак узнал сердце девушки, которая когда-то научила его просить любимые кушанья и подарила Фланелль. «Когда она приедет?» — спраши­вал он без конца. Поэтому, узнав от мадам Вотье, что она не может больше держать служанку, я написал ма­дам Дюваль и предложил работу в институте — она бу­дет кастеляншей, а двадцатилетняя хорошо образован­ная Соланж заменит Жана Дони. Мадам Дюваль с радостью согласилась. Через месяц рядом с моим уче­ником была та, которую он так долго ждал и которая, как он считал, не должна больше его покинуть. Оши­бался ли я, поступая так? Не думаю.