Венский бал: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мы всегда были за то, чтобы решить дело миром. Сколько раз мы увещевали наркобратию: «Можете травить себя дома, но только не на Карлсплац! Мы же все-таки в цивилизованном городе. Сюда приезжают люди со всего света, чтобы культурой подзарядиться, винца молодого отведать, а у них под ногами наркоманы путаются. Дуйте уж прямиком в Гарлем». А они и слушать не хотят. Упертые. «Вам предлагают разойтись по домам, – говорим мы, – вколите себе вашего зелья и идите с миром, но при одном условии – чтоб больше здесь духу вашего не было».

И думаете, помогло? На следующий день они опять тут как тут. Вот что характерно. И так несколько лет – некоторые нарушители плевали на наши мирные предложения. Пинки уже не действовали, уговоры тоже. С каждым месяцем балдежники становились все наглее. По вечерам, за стаканом вина, мы то и дело перетирали одни и те же вопросы: в чем тут дело? Чего это они так задираются? Чего им надо?

В день бала мы со стороны музея двинулись к главному пассажу и тут наткнулись на первого из этих типов. В том месте как раз ступени, а рядом пол идет под уклон. Если бы там были только ступени, никто бы не мог взять в толк, на кой ляд и каким болваном спланирован этот перепад. А так все идут по наклонной, и никто не замечает оплошности проектировщика. На ступенях сидел гитарист. Первым делом бросался в глаза ночной горшок, который он поставил перед собой. Ночной горшок. Разрешения на игру в общественном месте, конечно, не имелось. Мы не сразу приступили к перлюстрации, так как надо было управиться с булочками. Что такое перлюстрация? Не слыхали? Сами же говорили, что у вас отец родом из Вены. Перлюстрировать значит у нас – тормознуть для проверки документов. Этого парня мы знали. Он был безобидный, даже какой-то утонченный, что ли. Мы вполне официально попросили его удалиться.

Пришлось поневоле изобретать какую-нибудь уловку – на случай действий в неоднозначной обстановке. Он играл без разрешения, но вокруг никого не было, так как в этом закутке даже киосков нет. Это повторялось из раза в раз. Кто-то совершал нарушение, например играл в общественном месте без разрешения, а в дураках оказывались мы, поскольку не было рядом свидетелей, которые могли бы дать показания. Зато теперь нас выручают параграфы о бродяжничестве, и мы можем принимать решительные меры. А раньше мы в таких случаях легко могли подставиться. Приходилось что-то придумывать. Эти музыканты прямо глаза мозолили, их за версту слышишь, а иногда по запаху чуешь, а потерпевших-то нет. Так было и на сей раз. При обыске гитариста… правильно, перлюстрации, вы быстро схватываете… не обнаружилось никаких свидетельств дальнейших преступных намерений. Ни шприцев, ни самокруток, ни таблеток, ни соломки. В гитарном футляре – несколько струн, подставка для яиц и мертвая мышь. На кой ему мышь? Говорит, что это его талисман. Для задержания маловато, а для предупреждения больше чем достаточно. В общем, тот стандартный случай, когда юристы предоставляют полицейским выбирать меру воздействия. Этим надо было как-то воспользоваться. Мы этого музыканта малость пошпыняли, без особой надежды на понимание.

«На этот раз ты попался, другого уже не будет. Поблажки не жди. Встать, когда с тобой разговаривают! Документы! Как нет? Тогда пойдешь с нами, голубчик».

Но он вел себя спокойно, не давал повода для задержания. Мы официально потребовали, чтобы он убрался отсюда. Предписали ему явиться в пикет на Карлсплац, зарегистрироваться в журнале и сообщить, что он играл без разрешения. Мы были уверены, что он не сделает этого. А если бы и сделал, его из регистрационного пункта наверняка бы направили в следующую инстанцию, а там – то же самое. Это половинчатое решение мы называем официальным путем.

Но так только кажется. На самом деле официальный путь у нас проделывают лишь бумаги. То, что вы считаете путем, это – настоящая служба, это называется патрульным обходом. А вот официальный путь я всегда представлял себе чем-то вроде невидимой стремянки с видимыми перекладинами. И сегодня – все то же самое. Правда, теперь нам легче, к примеру, можно чего-то жалобами добиться. Так как нас вроде бы больше зауважали, а начальник венской полиции Резо Дорф всерьез следит за тем, чтобы наши были довольны своей жизнью.

Ну не глупость ли несусветная – потребовались тысячи смертей, чтобы нам дали приличные оклады и надежное оборудование? В момент все нашлось. Уже обещают выдать электрошоковые жезлы. Вместо резиновых дубинок. По германскому патенту. Не надо будет никого дубасить, только прикоснись к нарушителю – и он света белого невзвидит. Для меня это дело неновое. Я еще в деревне видел такие штуки. Мы их тыкалками называли. Ими мясники загоняли убойный скот на грузовики.

До катастрофы жалоба имела смысл только тогда, когда ее подавали на подчиненного, да и то – если он не однопартиец министра. А жалобу на начальника лучше было держать при себе. Иначе она, порхая по инстанциям, обращалась против самого заявителя. На самом верхнем шестке сидели два индюка, как мы их прозвали: министр и секретарь министерства. Мы все потешались над ними. А сейчас я вижу, как плохи были наши дела, когда полицейские и сельские жандармы смеялись над своим высшим начальством. Такое положение долго продержаться не могло. Если, допустим, венский полицейский встречал жандарма из Форальберга, им не надо было искать тему для разговора. Они рассказывали друг другу последние анекдоты про министра и секретаря – начальника канцелярии. Как называется болезнь внутренней политики? Шум в ушах министра.

Дело в том, что министр всегда говорил очень медленно и только то, что ему дул в уши секретарь, который вечно был под боком. Мы называли его наушным советником. А когда журналисты обращались к секретарю, тот заявлял, что не хочет затрагивать политические вопросы, так как тут все решает министр. Была еще такая шутка. Чем лечить секретаря? Каплями: он ведь не что иное, как шум в ушах министра.

Ежу было понятно, что секретарь лезет в министры. Все знали, когда-нибудь он подведет его под монастырь. Но никто толком не знал, что на уме у нашего министра. С одной стороны, он всегда защищал полицию, ведающую делами иностранцев, как говорится, поднимал ее боевой дух, и в то же время на какой-то теледискуссии буровил что-то про избирательные права иноземцев. Чего же, спрашивается, он хочет: выдавить их или отдать им страну? В наших подразделениях никто уже не доверял руководству. Мы чувствовали себя как последнее дерьмо.

Вот, допустим, решил я подать жалобу на начальника нашей патрульно-постовой. А кому жаловаться-то? Его ведь министр лично на должность назначил. И тогда жалоба идет официальным путем, по инстанциям. Я, конечно, ничего такого не подавал, но ход дела могу точно обозначить: первым делом я должен вручить жалобу самому начальнику патрульно-постовой службы, он, даже если она деликатно составлена, тут же изменит табель нарядов и навалит на меня уйму дел по регистрации, а сам тем временем будет обзванивать своих приятелей – инспекторов по контролю и прочих шишек, рассказывая им про мою нерадивость, и пошло-поехало, а те еще и от себя чего-нибудь накропают да обсудят это дельце за стаканом вина с кем-нибудь из полицейского управления Нижней Австрии. А тот и свое заключение составит, чтобы довести его до соответствующей инстанции в Федеральном управлении и до подчиненного ему кадровика. А с согласия кадровика, если не с его подачи, был когда-то назначен начальник патрульно-постовой службы. Да и сам начальник – бывший кадровик. А этот углядит в моей жалобе поклеп на самого себя, как будто я министру на его некомпетентность жалуюсь. И уж тогда накатает телегу втрое длиннее всех прежних, и попадет моя фамилия в тот самый список, в который заглядывают, совещаясь, кого поощрить и продвинуть по службе, а кого лучше попридержать. Пухлый конверт отправится в приемную министерства и дойдет до отдела личных дел. Потом, глядишь, доберется до самых верхних перекладин: комиссар, обер-комиссар, советник, старший советник, министерский советник, начальник секции, секретарь канцелярии – и обрастет солидными приложениями. После чего на стол министра ляжет целый том, состоящий из моей безобидной записки на его имя и десятка уничтожающих меня бумаг.

Министр спросит:

– Ну, что там опять?

Секретарь, то бишь начальник канцелярии, скажет:

– Дисциплинарное дело. Не рядовому инспектору патрульно-постовой службы поднимать этот вопрос. К настоящему моменту наверняка все уладилось.

– А где наш ответ?

– А вот, господин министр. Как раз под письмом. Если позволите, я резюмирую: в результате всестороннего изучения имеющегося материала можно сделать вывод о нецелесообразности каких-либо организационных выводов. Вот здесь надо бы завизировать. Следующее дело более проблематично. Тут начальник патрульно-постовой службы не из нашей партии жалуется на полицейского из районного участка, нашего однопартийца…

Вот чем бы все обернулось. Это и есть официальный путь. Правила тут жесткие. Кто их знает, тот застрахован от неприятных сюрпризов. За все приходится платить свою цену, зато можешь быть уверен, неприятностей по службе у тебя не будет. Если же, к примеру, придет жалоба со стороны, ну, допустим, кто-то утверждает, что его избили – они ой как любят говорить про пытки, – то здесь официальный путь станет тебе щитом. Уж его-то никто не прошибет. Дисциплинарная комиссия стоит за своих горой. Смещение с должности не предусмотрено служебным правом, увольнение – мера исключительная. Для этого надо своими руками передушить семерых балдежников.

Другое дело – путь патрульных обходов. Тут можно нарваться на сюрпризы, а можно, если они тебе ни к чему, обойтись и без них. Патрулирование – дело в принципе запрограммированное. Но всегда найдется причина отклониться от пути. Булочки с паштетом – сами по себе еще не причина, но подмузейный пятачок в любой момент может преподнести сюрприз. Взять хотя бы тот палец.

Освобождение

Массовые захоронения и горы трупов всю жизнь, как проклятье, преследуют меня. Первой на моей памяти фотографией был снимок братской могилы. Сотни мертвых тел в траншее, голых и полуодетых. По телам расхаживают четверо мужчин, это – бывшие эсэсовцы из охранного подразделения концлагеря Берген-Бельзен. Война закончилась. Но этих задержали, заставив убирать отходы их собственного, так сказать, производства. Это выглядело так, будто после обильного ужина они забыли помыть посуду. На переднем плане – береза, в центре – эсэсовец, явно утомленный укладкой трупов, а слева – человек в британской военной форме, с винтовкой и насаженным на нее штыком.

Всего у отца было четыре фото, привезенных из Берген-Бельзена. На одном из них – крупный план – та самая братская могила. Груда обтянутых кожей, искривленных скелетов напоминает завязанную узлами цепь. Не так просто разобрать, где чья нога или голова, с каким торсом сочленяется тот или иной тазобедренный сустав. Кое-где тела прикрыты лоскутьями одежды. На другом снимке – бульдозер, толкающий груду человеческих тел к краю ямы. И последнее фото – обернутая одеялом женщина. Мертвая голова обтянута белым платком. Руки сложены на животе. Застывший взгляд устремлен куда-то в сторону. Снимок сделан в тифозном бараке лагеря.

Во времена моего детства отец показывал эти фотографии каждому, кто бы ни побывал в нашем доме. Комментируя первый снимок, он неизменно указывал на британского офицера и пояснял: «Это я».

Гости сидели как воды в рот набрав, когда отец говорил о сладковатом трупном смраде, который облаком окутывал концлагерь и чувствовался даже издалека. Он рассказывал о горах трупов, обнаруженных англичанами в Берген-Бельзене. В первые дни после освобождения эти груды только росли, поскольку ежедневно трупов поступало больше, чем успевали захоронить. Одна женщина заплакала, увидев снимок братской могилы. Она искала на ней тело своей матери.

К нам приходило много людей. Почти все говорили по-немецки. В нашей части Хэмпстеда улицы уже именовали «штрассами» – настолько велик был приток эмигрантов. Немцев и австрийцев я делил на две группы: на хорошую – это были люди, заходившие к нам, – и плохую, состоящую из убийц, которым чуждо все человеческое, но эти жили далеко от нас, на континенте. Я знал, где отец хранит фотографии, и часто рассматривал их. Будучи старым австрийским коммунистом, отец отлучил меня от всякого религиозного воспитания. И хотя в детском саду и в школе меня приучали к мысли о том, что после смерти люди либо возносятся на небо к Господу Богу, либо попадают в преисподнюю, к дьяволу, у меня была каша в голове. Я видел склеенные глиной глыбы трупов, видел бульдозер, перекатывавший их по земле, ломая черепа и кости, а ведь это всё были хорошие люди, чьи родственники навещали нас. И как же они могли вдруг очутиться в другом месте, если лежали здесь. Всемогущий Бог смахивал на Гитлера. Он был большим пальцем гигантской руки, который в любой момент мог показаться в небе и раздавить меня.

Однажды отец рассказал, как спустя несколько дней после освобождения он нашел среди трупов живого человека. Бульдозер сгребал смердящие тела в яму, а отец следил за тем, чтобы эсэсовцы не работали спустя рукава. И тут он заметил ладонь, она шевелилась, несмотря на то что бульдозер еще не поддел клубок трупов, из которого она торчала. Он дал команду «стоп» и по мертвым телам взобрался наверх, где мелькнула рука. Она была теплой. Так удалось выяснить, что при освобождении среди мертвых могли оказаться и живые, которых еще теплыми просто сваливали в штабеля. А у них не хватало сил даже на то, чтобы голосом или шевелением подать какие-то признаки жизни. И меня преследовала картина: я лежу живым среди трупов, а бульдозер гонит этот вал к могиле.

Когда мне было лет двенадцать-тринадцать, фотографии притягивали меня уже по иной причине. Теперь для меня было важнее то обстоятельство, что я видел обнаженные тела. Я пытался определить, какой труп мужской, а какой женский. Это удавалось лишь в редких случаях, так как женщины от истощения стали совершенно плоскогрудыми. Но были и исключения. На переднем плане лежало сплошь измазанное глиной тело с большой грудью. Женщина не успела исхудать, должно быть, ее убили сразу, как только приконвоировали в лагерь. Я нашел это тело и на снимке с крупным планом. Тут она лежала головой вниз, опрокинутые груди свисали до плеч, ноги были раскинуты. Рядом – вздыбленное вверх задом женское тело, верхняя часть фигуры погружена в скопище трупов, отчетливо видны гениталии. Эти трупы были первыми обнаженными женщинами, которых я видел.

Отец всю жизнь гордился тем, что был в числе освободителей Берген-Бельзена. Даже в почтенном возрасте, знакомясь с каким-нибудь человеком, он первым делом упоминал этот факт. Профессор колледжа, ученый-германист, он благодаря своей книге о Рильке снискал международное признание. Но почитатели Рильке встретили ее, естественно, без восторга, поскольку отец осмелился немного поскоблить отполированный до блеска олеографический образ немецкого святого от поэзии. В книге обстоятельно говорится о консервативных политических взглядах Рильке, о его преклонении перед Муссолини и об антисемитских выпадах поэта. Но не книга была предметом отцовской гордости. Однажды он сказал: «По воле случая я просто оказался первым, кто исследовал это».

Друзьям он предпочитал дарить не книгу о Рильке, а копии тех самых фотографий, где был запечатлен в качестве освободителя. А то, что в начале войны его как подозрительного иностранца англичане интернировали, препроводив на остров Мэн, где пришлось голодать и спать на холодном полу, он, кажется, простил им. Хотя голод запомнился навсегда. Когда я возвращался домой из школы или со спортплощадки и говорил, что голоден, отец всегда поправлял: «Не голоден, а проголодался. Голод, сынок, – это совсем иное».